Долг
Шрифт:
Нет-нет, все это глупости! У меня разыгралось воображение. Кого только не приговаривал военный трибунал к расстрелу – насильников, мародеров, убийц, дезертиров из числа солдат британской армии. Такое уж было время. Шла война, и за многие преступления приговор был суров и неотвратим.
Прайс сказал – летом. Но ведь лето длится с мая по самый сентябрь. Весной 1916 года происходили
Встали мы рано. Солнце уже било в окно, а с птичьего двора доносился оглушительный гомон. Воды в кувшине было достаточно, чтобы умыться обоим. Я побрился и выплеснул воду за окно, на иссушенную зноем землю. Одевшись, мы спустились вниз.
На кухонном столе нас поджидал завтрак: горячий кофе с молоком, хлеб и белое масло. Все оказалось очень вкусно. Не было никаких признаков присутствия мужа в доме. Не успел я допить кофе, как хозяйка подозвала меня к двери. Во дворе я увидел свой автомобиль: за рулем сидел владелец гаража. Я понадеялся на помощь мистера Прайса с переводом, но его нигде не было видно.
Механик пустился в подробные объяснения, из которых я не понял ни единого слова, за исключением одного, постоянно повторявшегося: «carburateur». [9] Чтобы наглядно показать, мой собеседник даже дунул в воображаемую трубку, словно прочищая ее. Так вот какова была причина поломки! Куда уж проще… Я тут же поклялся себе пройти начальный курс автомобильного дела. Починка обошлась мне в тысячу франков. Тогда, до введения де Голлем нового франка, это составило примерно фунт стерлингов. Механик протянул мне ключи, и мы попрощались.
9
Карбюратор (фр.).
Мадам Прайс я тоже вручил тысячу франков. В те дни путешествия за границу обходились дешево – не то, что сейчас! Затем я окликнул Бернадетту, и мы сели в машину. Мотор завелся с пол-оборота. Махнув нам на прощанье, мадам Прайс исчезла в доме. Я дал задний ход, развернулся и медленно выехал из ворот.
Только
У меня опустилась челюсть: мне показалось, что он собирается на нас напасть. Если бы захотел, он мог бы в три взмаха разнести автомобиль на кусочки. Однако лицо его выражало радостное возбуждение. Выкриками он старался привлечь наше внимание.
Запыхавшись, он наклонился к окошку и выпалил:
– Я вспомнил, вспомнил!
Я озадаченно смотрел на него. Он сиял, как ребенок, который сделал что-то очень хорошее для своих родителей и ждал похвалы.
– Что вспомнили? – растерянно спросил я.
Он закивал головой:
– Вспомнил, в кого стрелял в то утро. Это был поэт по имени Пирс.
Я отпрянул от окошка. Мы с Бернадеттой застыли на месте. Постепенно его оживление исчезло. Он начал понимать, что старался напрасно, отнесясь к моему вопросу самым серьезным образом. Это имя ровным счетом ничего для него не значило, а он всю ночь ломал голову, пытаясь его вспомнить. И после стольких усилий, наконец, сейчас он вспомнил, еле догнал нас – и что же получил в ответ? Ни слова, ледяное молчание.
Плечи его опустились и, повернувшись, он направился обратно. Вскоре послышались размеренные удары топора.
Бернадетта молча смотрела прямо перед собой через ветровое стекло. Она была бледна, губы крепко сжаты. Передо мной предстал образ неуклюжего уэльского парня, вскидывающего винтовку, прищурившегося… Гремит тот, далекий выстрел – и пуля, посланная простым солдатом из казарм Айлендбриджа, устремляется к цели…
– Чудовище, – наконец проговорила Бернадетта.
Я глянул в сторону дома. Топор мерно поднимался и опускался, и держал его в руках человек, который когда-то положил начало войне выстрелом из винтовки. А война освободила целый народ.
– Нет, девочка, – сказал я, – вовсе нет. Он не чудовище. Просто он солдат, исполнявший свой долг.
Я включил зажигание и выехал на дорогу, ведущую к Бержераку.