Долг

Витич Райдо

Все хорошо, а все равно что-то не так.

Непоседа встала, стряхнула сонное оцепенение, сладко потянувшись. Прошлась по комнате, о ноги человека потерлась — ноль внимания. Задумался? О чем?

Села напротив, глаза щуря — тоскует. Оно понятно, она как лес увидела, тоже самое почувствовала — тянет на родную сторонку, ой, тянет. Да рано. Как Федора кинешь?

Надо его отвлечь — решила. Она хорошо отвлеклась, в снег бухнувшись. Ой, противный! Быр-рр! — передернулась. Пошла кружить по дому в поисках занятия для себя и мужчины.

"Чего

ищешь?" — вылез из-за сундука домовой.

"Игрушку", — и прищурила рысий глаз: подойдет этот лохматый шарик для развлечения или нет?

"Ты чего?" — глаза округлил дед, заподозрив неладное. Рысь уши прижала, к прыжку изготовилась.

"Э! Мы так не договаривались!" — возмутился, отпрянув.

"Стоять" — его приморозило.

Кошка смерила расстояние до него взглядом, вытянулась стрелой и, оттолкнувшись задними лапами, сделала прыжок. Домовой оказался меж ее передних лап и заверещал:

"Отедь, зверюга скаженная!!" И деру. Рысь за ним. Он на сундук и Непоседа туда же, рассчитывая прыжок так, чтобы не повредить домовому, но и не дать ему уйти. На встречные предметы она внимания не обращала, скакала по стенам, повисла на шторах — весело, даже кисточки на ушах торчком от радости. Но в одном прыжке не рассчитала, врезалась головой в дверцу серванта и оглохла на секунду, отпрянула, получив открывшейся доской по мордочке.

"Так тебе", — злорадно возвестил домовой, скрываясь в соседней комнате.

Рысь туда и чуть Федора с ног не сшибла. Он отшатнулся, а у Непоседы шерсть дыбом встала — не признала хозяина — штуки с шерстью на его ногах увидела, страшные, сильным соперником пахнущие.

— Шшшши!! — оскалилась пятясь.

"Сапоги эти, дура, унтами кличут!" — выглянув из-за дверного косяка, с ехидным превосходством сообщил домовой.

"Сапоги?" — села, голову вверх задрала и на спину бухнулась, распластавшись по полу и прижав уши: "сгинь, кошмар!" На нее смотрело чудище с меховой головой, огромное, неуклюжее, страшное.

— Я уйду, ты не балуй тут, — сообщило голосом Федора. — К ночи буду, надеюсь, дом не разнесешь за это время. Молока я тебе там налил, сметаны оставил. Ну, хозяйствуй.

И потопало прочь.

Непоседа даже не пошевелилась. Даже когда дверь схлопала — лежала, остекленевшим взглядом перед собой глядя.

Долго потом в себя приходила, шерсть языком приглаживала, запах чудища, что в ней запутался, искореняла, потом молоком нервы подлечила и, окончательно успокоившись, пошла домового и те меховушки искать. Отмстить хотелось. Ух, загрызла бы. После того как подкрепилась — легко, а что раньше оробела, так это с голоду. Ага. Точно. Не струсила, нет, не отступила — обессилила просто. На твороге много не постоишь за себя.

Все обошла — нет никого. Не может того быть.

"Выходи", — проорала утробно, вызывая врага на бой: "Ааа, струсил! Правильно!

Я сильная, я тебя сейчас так напугаю, ууу, как!"

"Ну до чего же ты тупая!" — подивился домовой: "Кой ляд тебя Федор в дом наладил. Королевна безголовая".

Непоседа голову задрала на звук и облизнулась: "хоть ты попался. Ну, держись".

Тот захихикал, разлегся на шкафу почти под потолком: "допрыгни сперва, лихоманка тя возьми".

Рысуха прыгнула, но невысоко. Повисла на приоткрытой дверце и отъехала в сторону на ней. Сползла вниз, шлепнулась неуклюже и принюхалась. Чем-то пахло из ниши, старым, странным. Непоседа уши прижала, потянувшись к нише, хоть по запаху было ясно, что опасного ничего нет, как нет живого, но видела странные вещи, непонятные, неизвестные, и на всякий случай была настороже. Но штуки не пошевелились, ни когда она их лапой толкнула, ни когда рядом оказалась, залезла в нишу, ни когда чихнула от острого запаха пыли.

Покрутилась меж стопок старых газет и журналов и толстых альбомов, разбухших от фотографий, принюхалась, жмурясь. Тянуло ее к этим стопкам, чуяла сквозь замшелый запах старости и трухлявости, смеси застоявшегося сонма ароматов запах знакомый. Покой, размеренность в нем. Ребенок, руки хозяина вот это держали, а это старая женщина, и он тоже.

Тоскливо, почему же так тоскливо стало, что всхлипнул даже.

Лапой по стопке дала, рыть в ней, как яму копать принялась, пытаясь добраться до зерна запаха, до того самого, что печаль рождает. Поймать его и уничтожить, чтоб не тревожил.

Газеты на пол полетели, вздымая пыль.

"Чего творишь, росомаха!" — взвыл домовой: "тобой что ли, нечестью лесной, положено?!"

Непоседа чихнула и села, косясь на раскиданную прессу. Нет, не в ней дело, в другой стопке. И давай ее копать. Но эта тяжелая, вся не сдается, по частям подчиняется. Взметнется веером фотографий, открыток, заставляя чихать кошку, и опять не сдвинуть ее.

Долго возилась, но преуспела — все вытолкала наружу и давай вокруг бродить, лапой разгребать, принюхиваясь к каждой картонке. Здесь ягодой пахнет, солнцем, здесь молоком и печной золой, здесь той отравой, что хозяин третьего дня пить собирался. А с чего? Не в этой ли штуке его печаль?

Оглядела, ничего не поняла и отогнала лапой в угол комнаты, на всякий случай. Подальше будет, печали меньше.

Вернулась и продолжила.

А вот и он, тот самый запах, что знакомым, своим показался. Желтые штуки, несколько в одно слеплены выцветшей тесьмой. Что-то важное в них, что-то тревожное. А что?

"Ох и задаст тебе Федор, как вернется", — выдал домовой.

"Отстань, — хвостом мотнула, — думать мешаешь!"

"Ой, ты глянь! — ладошками взмахнул, — думаить она! А чем думаешь, чучело дикое?! Утворила тут и вумну из себя строит! Тьфу ж ты, зараза с когтями! "