Доктор Надежда
Шрифт:
А мне что – шлёпай, не шлёпай, поздно – нос в кровь разбит, рубаха испачкана, на штанах дыра. Домой идти – дураком быть.
Говорю: “Хана мне дома!”
Тут уж Зурик и Каха посочувствовали. Знали мою мать.
Зураб свой платок носовой дал. Белый с вышитым корабликом. Я только рукой махнул от отчаяния. Подумал: “Уплыть бы на этом корабле на самый необитаемый остров!”
Тётя Нино глянула на
Я спорить не стал. Пожал руку Зурабу и Кахе, попросил не выдавать меня брату и родителям. Кивнули, что не скажут.
Пошёл за Нино. Она этажом ниже нашей квартиры жила.
Хотя, тётя Нино, на пожарной станции работала, все от нее подальше держались. Просто она особенной была. Не верила чужим разговорам. Сплетни не слушала, не участвовала в перебранках.
Она вообще себе только верила.
Ей в войну две похоронки пришло. Одна за другой, на мужа и на сына. Тетки во дворе судачили, что Нино и слезинки не проронила, и в первый, и во второй раз.
Сказала только почтальонке на известие о смерти сына: “Сон видела, важишвили мой вернется. Он живой, знаю, что живой! А ты больше не ходи ко мне с плохими новостями, не поверю”.
Народ к Нино с утешениями сунулся. Все соседи и знакомые сочувствовали. Её Георгий добровольцем отправился на фронт, в 17 лет. О нем только хорошее говорили и помнили. Но тётя Нино твердила: “Не хороните Георгия. Он не погиб.” Выгоняла людей, ругалась, двери закрывала, потом и вовсе свечки в церквушке за здравие ставить стала, поминать отказывалась.
Вот и сделалась для всех сумасшедшей теткой. Её так и стали звать, что грузины, что русские – двинутая Нино Махарадзе.
Я её тоже побаивался. Как не бояться – едешь по перилам, посвистываешь. Она неслышно двери распахнет, точно из неоткуда появится, глянет, что ледяной водой окатит. Веселья, как не бывало.
А тётя Нино и слова не произнесёт. Дверь так же тихо прикроет и как не было ее, только уже на перила взбираться желания нет.
Вот я и старался на глаза ей лишний раз не попадаться.
А тут поверил безо всякого. Встал и пошёл, не возражая.
В подъезде тонкий голос Славкин услышал, видать мать за мной брата послала. Испугался. Я в таком виде. Заложит ведь.
Но Нино быстро дверь открыла, я успел прошмыгнуть незаметно. Заскочил в коридор, замер в полумраке. Почувствовал запах незнакомого дома. Тут и свежесть, и острота, и что-то такое настоящее, будто знакомое, сочное. Как назло, живот заурчал.
Тётя Нино двери прикрыла, свет включила и засмеялась:
– Ты
А я замер. Никогда еще не видел, как она смеется. Зубы у нее крупные, белые, полный рот. И на одной щеке ямочка. А глаза не смеются, в душу смотрят:
– Чего затих? Скидывай ботинки, шагай в уборную мыться.
Распахнула двери, и я покорился. Над умывальником висело овальное зеркало. Глянул в него и ахнул. Нос раздулся, кровь запеклась бордовой коркой, волосы вздыбились слипшимися от пота кусками. На пыльной рубахе тонкой струйкой тянулся след моей встречи с Зуриком и Кахой.
На штаны я даже глядеть не стал. Выдохнул. Включил медный кран, и он зачирикал холодной водой. Я набрал её в ладони и брызнул в лицо, а потом еще, и еще раз, пока щеки не перестали чувствовать слезы.
Обернулся на звук шагов. В дверях стояла Нино. Через одну руку перекинула полотенце и какие-то вещи, в другой держала чайник:
– Горячая вода здесь. Не успела остыть мадлоба Гмерти. Тебя ждала, наверное. Ну-ка, вот в тазу разведи, чтобы хоть немного тепла было. Вот так, не спеши, милый, не обожгись. Освежись, накинь эти вещи, а свои неси мне.
Сказала и ушла, а я принялся мыться. Вода была приятной. В горячие, сухие дни такая едва уловимая, теплота только в радость, как будто в реку нырнул. Не жарко и не холодно. Я сел в наполненный таз, намылил шею и уши, потянулся. Так мне хорошо стало, так свободно и спокойно. Не хотелось никуда выходить, вот бы сидел и сидел всю жизнь в этом тазу.
Я смыл остатки мыльной пены и нырнул в полотенце. Оно было мягким и пахло какой-то терпкой травой и свежим ветром. Я укутался, а затем стал растираться. Накинул вещи, что принесла тётя Нино. Рубаха и штаны были большими и хрустящими от крахмала. Я закатал рукава, сгреб в охапку свой пыльный нарядец и зашлепал босиком по чистым, деревянным половицам.
Нино обернулась на скрип половицы и позвала глухим голосом из комнаты:
– Иди сюда, важишвили, поешь, милый, а то в животе концерт зазвучит снова.
Она подошла ко мне, взяла из рук вещи и пригласила к столу. Меня уже ждала дымящаяся тарелка с харчо, густо посыпанным кинзой. На разделочной доске лежали пури, бадриджани с грецким орехом и сулугуни. В овальной пиале дымилось, щекотало ароматами лобио из красной фасоли и перца. От таких чудес и голода закружилась голова.
Я часто слышал эти запахи жгучей и пряной кухни Грузии. Лакомился урывками. И вот теперь они принадлежали только мне. Я жадно, без стеснения, накинулся на острый суп, он жег губы жирным и горячим бульоном, а я макал в него пури. Обо всем забыл, опомнился лишь тогда, когда услышал смех Нино:
– Геамот, сынок! Люблю тех, кто есть с аппетитом. Я тебе еще баклажан положу. Мой Георгий тоже ест в удовольствие. Сегодня у него праздник. День ангела. Вот я и наготовила все, что он любит. Ешь, милый за его здоровье!