Доктор Есениус
Шрифт:
Все ждали, что он продолжит свою мысль. Перерывы в речи были очевидными признаками приближающейся смерти. Поэтому никто не удивился, что он замолчал. Замолчал надолго… Они все ждали, ждали… И вдруг порывисто вскочил Есениус и подошел к больному… И тогда все поняли, что произошло.
Если бы в эту минуту на полуоткрытые губы Браге опустилась пушинка, она бы не шевельнулась.
Орел умер.
Он лежал перед большим распахнутым окном с широко раскрытыми глазами, устремленными в осыпанное звездами ясное октябрьское небо. В его остекленевших глазах уже не было жизни, но в них еще отражался кусок того неба, которое он не раз наблюдал, полный сил и энергии. Ах, если бы с помощью волшебной системы стекол Роджера Бэкона все это небо уменьшилось
Как было бы замечательно, если б последним взглядом он вобрал в себя всю Вселенную, а Вселенная в ту же самую минуту взяла бы его к себе, чтобы слиться с ним в единое целое, где нет ни начала, ни конца, в таинственный круг, где встречаются рождение и смерть, прошедшее и будущее, где нет ни радостей, ни горя, ни человеческих страстей, ни слабостей, где господствует лишь возвышенный, непреложный закон гармонии.
ГВАРИНОНИУС
Есениус потерял своего наилучшего покровителя при императорском дворе. Он простился с покойным, произнеся траурную речь в Тынском храме, где совершался погребальный обряд. Останки императорского астронома были похоронены в этом же храме.
Однако со смертью Браге приглашение Есениуса ко двору в качестве личного врача императора осталось в силе. Гофмейстеру и главкому камердинеру все было известно, и они познакомили нового врача с условиями его работы. Условия были вполне приемлемы: жалованье — тысяча двести золотых в год и разрешение лечить кого угодно из лиц дворянского сословия, что вместе с другими заработками сулило приличное дополнение к сумме, выдаваемой из императорской казны. Строго запрещалось лечить людей не родовитых, в особенности евреев. Что же касается врачебных обязанностей, то с ними Есениуса должен был познакомить доктор Гваринониус — главный врач императора.
Имя Христофора Гваринониуса пользовалось во врачебном мире большим авторитетом. Его слава была равна, пожалуй, только славе Парацельса. Сам папа приглашал Гваринониуса в Рим и уговаривал стать его личным врачом. Но Гваринониус отверг заманчивое предложение и вернулся к своему пражскому владыке. Возможно, его решение было продиктовано не столько преданностью императору, сколько тем, что в Праге, в доме на Градчанской площади, он имел собственную и весьма прибыльную врачебную школу, которая называлась «Academia medicus».
Есениус без труда нашел дом Гваринониуса.
От слуги, который отворил дверь после троекратного удара тяжелым железным молотком, изображавшим змею Эскулапа, Есениус узнал, что Гваринониус сейчас читает лекцию. Слуга спросил, по какому делу пришел пан посетитель и настолько ли оно срочно, чтобы вызвать доктора из лекционной комнаты.
Есениус ответил, что готов подождать.
Он опустился в глубокое кресло с высокой резной спинкой и стал смотреть на дверь, из-за которой слышался громкий голос лектора. До Есениуса донесся текст латинских стихов:
Si vis incolumem, si vis te reddere sanum, Coras pelle graves, irasci crede profanum… [20]Ведь это «Regimen sanitatis», основной медицинский труд салернской школы, наставления которой вместе с наставлениями, изложенными в «Compendium salernitanum», должны знать на память слушатели медицинских факультетов всех университетов.
Услыхав знакомые стихи, Есениус улыбнулся про себя и невольно стал шепотом повторять их вслед за лектором. Основные лечебные правила:
20
«Если хочешь сохраниться, если хочешь быть здоровым, прогони все заботы, а гнев почитай первым грехом».
«Будь умеренным в
Избегай послеобеденного сна… Если выполнишь эти правила, будешь долго жить.
Позаботься главным образом о трех вещах: о веселых думах, об отдыхе, о скромной пище».
Знакомые слова воскрешали в памяти знакомые события. Сколько лет прошло с тех пор, как он сам слышал эти правила, а впоследствии, на экзаменах, повторял их? Не так уж много — чуть-чуть более десяти лет. А между тем сколько он забыл за это время! Теперь все снова возникает в его памяти. И вот ему кажется, что он сидит в большой аудитории Падуанского университета, в кругу своих соучеников, которые съехались в Падую со всех уголков Европы. Он слышит слова профессора, читающего лекцию. И из всех смешных и забавных историй вспоминается одна. В аудиторию входит знаменитый хирург и анатом Фабрицио дель Аквапенденте. Он сообщает слушателям, что завтра будут казнить преступника. Падеста, верховный правитель города, согласился отдать труп казненного университету для учебных целей, для анатомирования. Профессор спрашивает у своих слушателей, согласны ли они принять предложение падесты: хотят ли анатомировать человеческое тело — corpus humanum, или свиную тушу — corpus suis. Слушатели как по команде стали кричать: «Corpus suis! Corpus suis!» — дополняя свое требование топотом ног. И только один студент, немец Пфеферкорн, известный своим прилежанием, высказался за «corpus humanum». Однако несколько оплеух и тычков в бок при дополнительном «внушении» помогли ему понять значение слова «солидарность». Дело в том, что анатомирование свиньи приносило студентам двойную пользу: во-первых, студентов учили, как это было тогда принято, узнавать отдельные органы, правда, сличая их с теми, что были нарисованы в учебнике «Anatomia porci», а во-вторых, после они устраивали добрую пирушку и вдоволь наедались той же свинины.
Голос вдруг умолк, и сразу исчезли воспоминания.
Распахнулись двери, в них появился высокий седовласый старик с гордым взглядом. За ним, оживленно беседуя, высыпала группа молодых людей.
— Почему вы не велели меня позвать? — спросил Гваринониус после того, как Есениус назвал себя и изложил цель своего посещения. — На этот счет у моего Андреа имеются твердые распоряжения. Удивляюсь, почему он их не выполнил…
Есениус оправдывал слугу. Он сказал знаменитому врачу, что не хотел прерывать лекцию, и добавил, что ему было очень приятно сидеть в приемной, так как, слушая лекцию, он вспоминал свои студенческие годы в Падуе.
Гваринониус провел гостя в кабинет. Взгляд посетителя приковала громадная печь, на которой, словно в лаборатории алхимика, стояли различной формы банки и баночки, реторты и дистилляторы. Затем глаза невольно перебегали на две большие полки: одна была заполнена книгами, переплетенными в грубую, по большей части желтую свиную кожу, на другой в несколько рядов стояли глиняные, мраморные и металлические банки с латинскими надписями. Это была аптека Гваринониуса, который собственноручно готовил для императора все лекарства.
— У меня здесь небольшой беспорядок, — извинился хозяин, перекладывая кипу книг со стула на пол, чтобы освободить место для гостя. — Я запретил слуге убирать в этой комнате, потому что после его «приборки» ничего нельзя найти.
— По всему видно, вы здесь много работаете, — промолвил Есениус, усаживаясь.
Гваринониус сел напротив гостя. Он был по крайней мере вдвое старше Есениуса: виттенбергскому врачу исполнилось только тридцать пять лет, а Гваринониусу перевалило за семьдесят. Если бы кто-нибудь увидел их сейчас вдвоем, то, наверное, решил бы, что это отец и сын. На лице Гваринониуса, с седой бородкой и коротко подстриженными усами, жизнь оставила свои следы в глубоких морщинах, которые придавали его иссохшей коже вид старого пергамента. Две глубокие складки, идущие от носа к уголкам рта, свидетельствовали о решительности и твердой воле императорского лекаря. В черных глазах искрился задорный огонек.