Доктор Булгаков
Шрифт:
…1931-й год, проблески кажущейся оттепели в судьбе писателя. Еще так далеки Хиросима и Нагасаки и тем более первые шаги в ядерном разоружении. По заказу «Красного театра» в Ленинграде Булгаков пишет пьесу «Адам и Ева» — изображение будущей войны. Это фактически первый в литературе пронзительно зоркий взгляд за край смертоносной бездны, поразительное предвосхищение целей и идеалов миротворческого движения «Враги мира за предотвращение ядерной войны» — прекратить во всех странах производство и испытания оружия массового уничтожения.
Герой пьесы академик Ефросимов изобретает антидот против такого химического сверхоружия. Человек этот странен. Он возбужден, забывчив, удивляет окружающих
… Найдется наконец тот, кто скажет:… Нужно обуздать старичков… Требуется что-то радикальное… И полагаю, что, чтобы спасти человечество от беды, нужно сдать такое изобретение всем странам сразу» {118}.
Но замысел Ефросимова уже запоздал, да и что может предпринять, сам изобретатель? Начинается химическая война, разражается катастрофа. Булгаков воспроизводит происходящее в огромном городе глазами врача. Как отмечает А. Бурмистров, в месте действия пьесы явно угадывается центр Ленинграда и, в частности, Елисеевский магазин на Невском, где смерть скосила множество людей.
Дараган. Ко мне! Ко мне!… Кто здесь есть! Ко мне!
«Дараган бежит вниз, шаря в воздухе руками — и неверно. Он — слеп.
… Почему никто не сжалится над слепым?… Кто нибудь! Во имя милосердия! Застрелите меня!…» {119}.
На улицах хаос и смерть. Картина разительно напоминает горящие японские города после атомной бомбардировки в августе 1945 г. «На лесенке у полки мертвый продавец с сорочкой в руках… Люди умирали на улице. Трамваи еще час ходили, давили друг друга, и автомобили с мертвыми шоферами. Бензин горел».
Между тем даже чудом спасшейся небольшой группке людей чужды и непонятны гуманные устремления Ефросимова, его попытка нейтрализовать газовую атаку. Для окружающих он «неграмотный политический мечтатель, уничтожающий оружие защиты». Возникает ефросимовское дело, ученому угрожают, что оп будет отдай под суд за уничтожение бомб. Слова в его адрес — «чужой человек, пацифист» — произносятся как обвинение.
Антивоенная в своей сущности пьеса не увидела сцены, дирекции театров были вынуждены отказаться от нее. Да и как было не отказаться, если пацифизм (в переводе с латинского «умиротворяющий») расценивался как «буржуазное политическое течение, пытающееся внушить трудящимся ложную мысль о возможности обеспечить постоянный мир при сохранении капиталистических отношений».
Конечно же, Булгаков мог предполагать, что «Адам и Ева» застрянет еще при читке. Тем не менее бестрепетным пером Михаил Афанасьевич написал то, что считал нужным. Замурованную в архиве провидческую пьесу можно назвать его политическим и врачебным вердиктом в отношении войны и братоубийства.
Мысленно охватываю взглядом духовное пространство этой главы. Перед моим взором встают врач в буранном поле и несчастный доктор Поляков, Бродович и профессор в тесной комнатке Турбина на Алексеевской спуске, Демьян Лукич и Пелагея Ивановна, Анна Николаевна и Бомгард, Филипп Преображенский и Иван Борменталь, печальный анатом в холодном зале анатомического театра в Киеве 1918 г.
«Я о милосердии говорю…» Тихий голос Булгакова становится все слышнее, а мировосприятие все притягательнее. Это нежное и мужественное видение жизни, быть может, особенно нужно сегодняшней медицине.
Глава IV
ЧЕХОВ, БУЛГАКОВ, ВЕРЕСАЕВ
Шубинский переулок в Москве… Совсем рядом несутся потоки машин. Невдалеке Смоленская площадь. Если прислушаться, доносится шум Киевского вокзала, а здесь, за корпусами гостиницы «Белград», тишина, и обстановка как бы переносит нас в 20-е годы. Мемориальная доска на одном из зданий напоминает, что тут жил Викентий Викентьевич Вересаев.
Эту дверь так же, как и калитку чеховского сада в Ялте, в минуты радостные и грустные не единожды открывал Михаил Афанасьевич Булгаков. «Мы бывали у Вересаевых не раз, — вспоминала Любовь Евгеньевна Белозерская. — Было что-то добротное во всем его облике старого врача и революционера. Общность переживаний, связанная с первоначальной профессией врача, не могла не роднить их». Такое же сродство душ сближало В. В. Вересаева и А. П. Чехова, и, несомненно, эти же чувства владели М. А. Булгаковым, когда в 20-х годах оп вновь и вновь переступал порог чеховского дома в Аутке. Символично, что в старом застекленном шкафу в чеховском кабинете в Ялте стоят рядом последнее прижизненное издание «Каштанки», предназначенное специально для детей и особенно нравившееся Антону Павловичу, «Записки врача» 1902 года выпуска с вересаевским автографом, и здесь же, в этом доме хранится «Дьяволиада» Михаила Булгакова с его дарственной надписью Марии Павловне Чеховой.
Как сложилась неразделимая нравственная связь, объединяющая судьбы трех выдающихся писателей-врачей? Начнем наш рассказ с начала века.
В. В. Вересаев вместе с А. М. Горьким впервые посетил Антона Павловича Чехова в середине апреля 1903 г., а затем через несколько дней вновь пришел к нему. Они обсуждали рассказ «Невеста».
Пыльная улица, очень покатый двор, по которому расхаживал ручной журавль, чахлые деревца у ограды — так описывает Викентий Викентьевич свои первые впечатления. Антон Павлович покашливал коротким кашлем. На стене было объявление «Просят не курить…» Чехов был уже очень болен, но Вересаев как-то особенно затронул его сердце, оправдав ожидания и заочные впечатления. В мае оп отправил ему из Ялты «Остров Сахалин» с теплой надписью, вскоре писатели обменялись фотографиями. А. П. Чехов упомянул об этих встречах в письмах А. С. Суворину и А. И. Куприпу, а Ольгу Леонардовну Книппер-Чехову, еще до личного знакомства с Викентием Викентьевичем, просил передать, что Вересаев ему очень правится. Характерно, что «Записки врача» Антон Павлович сохранял среди наиболее дорогих ему книг в личной библиотеке в Ялте, а брошюру Вересаева «По поводу «Записок врача»» передал в городскую библиотеку в Таганроге.
Автора «Невесты» уже не стало, а Вересаев, мобилизованный в качестве врача, находился па русско-японской войне, когда в 1905 г. устои Российской Империи пошатнулись. «Пир свободы кончился. Начиналось похмелье. Со всех сторон вздувались кроваво-черные, мстительные волны» — так завершил Вересаев свои записки «На японской войне», созданные в трудный период безвременья, через шесть лет после «Записок врача». Эти кроваво-черные волны, конечно же, видел в те мрачные месяцы и юный киевлянин Булгаков…