Доктор Булгаков
Шрифт:
— Кризис, Бродович. Что… выживу?.. А-га» {59}.
Вздымающаяся в одышке высохшая скользкая грудь, тонкий сиплый голос, рваная завеса тумана и бреда… Разумеется, страницы «Белой гвардии» — менее всего учебник. И все же в сцеплении деталей открывается вдруг та материя медицины, которая, быть может, составляет сердцевину подлинно врачебного объемного видения. По своей точности и вместе с тем образности с этой картиной преодоления тифозного кризиса, описанной М. Булгаковым, в чем-то сближаются строки Н. И. Пирогова из «Начал общей военно-полевой хирургии»: «С оторванною рукою или ногою лежит… (….)… окоченелый на перевязочном пункте недвижно; он не кричит, не вопит, не жалуется, не принимает ни в чем участия и ничего не требует; тело его холодно, лицо бледно, как у трупа; взгляд неподвижен и обращен вдаль» {60}. В этом описании
Но пройдем мысленно вместе с Алексеем Турбиным мучительный путь к проблескам света после ранения, вспомним дни отчаяния, столовую в доме на Алексеевской спуске, где в совершенном молчании сидели Карась, Мышлаевский и Лариосик. Турбин давно уже без сознания, он не видит и не понимает, что происходит вокруг него. И все же, прося доктора Бродовича оставаться около больного, седой профессор говорит о крайней опасности, о возможном неблагоприятном исходе очень тихо, на ухо коллеге. Характерно, что и Бродович, подтверждая, что у Турбина агония, и соглашаясь на приглашение к больному священника для исповеди, подчеркивает: ему это безразлично, потому что больной все равно без сознания. Доктор все время рядом с больным, он стремится щадить его до последней минуты.
Это и есть булгаковское понимание истин деонтологии — люби, сострадай, жалей, не повреди неосторожным словом. Нестареющая заповедь! Символично, что идеи, высказанные М. А. Булгаковым в этих строках, звучат и в одном из документов Всемирной организации здравоохранения, датированном маем 1985 г., — «Обеспечение качества медицинской помощи — политика и программы»: «Отвечая за оказание помощи конкретному больному, врач обязан сделать все возможное, применяя все имеющиеся в его распоряжении средства до тех пор, пока он не убедится, что битва проиграна, т. е. до тех пор, пока он точно не установит границы невозможного для данного больного».
Что привносит писатель-врач в повествование о предмете, о котором он судит не как дилетант? Прежде всего, правдивость, ненадуманность, точную оценку ситуаций. Такие влияния замечательно охарактеризовал А. П. Чехов. Поразительно, с какой глубиной анализа рассматривает он взаимосвязи своей врачебной профессии с уже сложившейся творческой судьбой. В 1899 г., в автобиографии, составленной по просьбе Г. И. Россолимо, Антон Павлович писал: «Не сомневаюсь, занятия медицинскими науками имели серьезное влияние на мою литературную деятельность; они значительно раздвинули область моих наблюдений, обогатили меня знаниями, истинную цену которых для меня как для писателя может понять только тот, кто сам врач; они имели также и направляющее влияние, и, вероятно, благодаря близости к медицине, мне удалось избегнуть многих ошибок. Знакомство с естественными науками, с научным методом всегда держало меня настороже, и я старался, где было возможно, соображаться с научными данными, а где невозможно — предпочитал не писать вовсе. Замечу кстати, что условия художественного творчества не всегда допускают полное согласие с научными данными; нельзя изобразить на сцене смерть от яда так, как она происходит на самом деле. Но согласие с научными данными должно чувствоваться и в этой условности, т. е. нужно, чтобы для читателя или зрителя было ясно, что это только условность и что он имеет дело со сведущим писателем. К беллетристам, относящимся к науке отрицательно, я не принадлежу; и к тем, которые до всего доходят своим умом, — не хотел бы принадлежать» {61}.
Соображаться с научными данными, быть сведущим писателем… Конечно же, Булгаков, как и Чехов, избрал свою дорогу не потому, что родником его жизненных впечатлений явилась медицина, что на ее перепутьях он впервые близко столкнулся с ужасным и вдохновляющим, с отчаянием и светом надежды, увидел мир человеческий. Сила его таланта столь необычна, что он состоялся бы как писатель и вне врачебной профессии — пусть это был бы и иной Мастер. И тем не менее подчеркнем главное применительно к предмету нашего исследования — единение между двумя его ликами поистине органично.
Несомненно, именно профессиональные впечатления доктора Булгакова, отраженные прежде всего в «Записках юного врача», легли, по сути, в основу его литературной судьбы. Хотя рассказы эти, печатавшиеся разрозненно, увидели свет позже «Записок на манжетах», «Роковых яиц», «Белой гвардии», рукопись врачебного цикла, над которой Булгаков, очевидно, начал работать еще в Никольском и
«Работу над циклом рассказов, первоначально называвшимся «Записками земского врача», Булгаков начал в Киеве в 1919 г., — указывает Л. М. Яновская в примечаниях к публикации рассказов (1989 г.). — Тогда же написанные страницы читал близким. В феврале 1921 г. из Владикавказа писал двоюродному брату Константину Булгакову: «У меня в № 13 в письменном столе остались две важных для меня рукописи: наброски «Земского врача» и «Недуг» (набросок)…» 17 ноября того же года, уже из Москвы, он пишет матери: «По ночам урывками пишу «Записки земского врача». Может выйти солидная вещь. Обрабатываю «Недуг»».
Впервые публикуются эти рассказы…….после окончания работы над «Белой гвардией», и Булгаков, к этому времени уже уверенный мастер, вероятно, переписывает их один за другим. Первым — в журнале «Красная панорама» 15 августа 1925 г. — выходит рассказ «Стальное горло». Остальные — в журнале «Медицинский работник» в следующем порядке: «Крещение поворотом» — 1925, № 41, 42; «Вьюга» — 1926, № 2, 3; «Тьма египетская» — 1926, № 26, 27; «Звездная сыпь» — 1926, № 29, 30; «Полотенце с петухом» — 1926, № 33, 34; «Пропавший глаз» — 1926, № 36, 37».
Укажем, что, по воспоминаниям Т. Н. Лаппа, этому циклу предшествовал рассказ о враче, который болен. Над этим рассказом М. Булгаков начал работать еще на Смоленщине.
«…Даю обещание в течение всей своей жизни не омрачать чести сословия, в которое ныне вступаю». Как отразились эти слова во врачебной исповеди Булгакова? Вернемся еще раз в российскую деревенскую глушь в годы первой мировой войны, в эти поля и перелески, в далекое Никольское.
«Побежали дни в N-ской больнице, и я стал понемногу привыкать к новой жизни.
В деревнях по-прежнему мяли лен, дороги оставались непроезжими, и на приемах у меня бывало не больше пяти человек…
Целыми днями и ночами лил дождь, и капли неумолчно стучали по крыше, и хлестала под окном вода, стекая по желобу в кадку. На дворе была слякоть, туман, черпая мгла, в которой тусклыми, расплывчатыми пятнами светились окна фельдшерского домика и керосиновый фонарь у ворот.