Доклад Генпрокурору
Шрифт:
– Сказали же: на стол! Не сказали же – выключить.
Кряжин снова стал ему нравиться, хоть прокурор и совершенно не понимал, что тот делает.
«Может, в цене не сошлись?» – скользнула неприятная мысль, но он тут же ее от себя отогнал.
В зале царил молчаливый переполох. Харин уже проклинал тот момент, когда «зарядил» себя цифровым диктофоном, который он сейчас готов был разбить о паркетный пол. После ускоренной прокрутки в голове записи разговора Владимир Павлович вспомнил несколько моментов, и у него снова заныло сердце, пересохли губы и похолодели ладони. Выходит, Кряжин
– Вадим Андреевич, – попросил Кряжин, развернувшись к Пащенко, – пусть люди заскочат на адрес главбуха завода, Жирова. И сразу в изолятор.
– Поздно, Кряжин, – злорадно вспыхнул Харин. – Пленка уже в Москве. Как только там станет известно о моем аресте, она будет направлена в Генеральную прокуратуру и на Охотный ряд!
– Срок за распространение продукции порнографического характера не боитесь схлопотать? В камере за такие дела по голове не погладят.
В зал зашли четверо, и Кряжин распорядился:
– В изолятор, по разным камерам, общение исключить. Поехали, Вадим Андреевич...
За их спинами раздавались сочный треск наручников, скрип стульев и крик Харина о том, что ему срочно необходима медицинская помощь. Ничего из этого Кряжин не слышал. На ходу выдернув из кармана телефон, чертыхнувшись, он по памяти быстро набрал номер.
– Виктор Кузьмич, это Кряжин, – на этот раз приветливый следователь оказался бестактен. Он не желал слушать ни приветственных речей, ни рассказывать о погоде в Тернове и своем здоровье. – Все потом, Виктор Кузьмич, потом! А сейчас немедленно задержи Смайлова и изолируй его от оружия и всех средств связи.
– Все-таки Смайлов? – глухо пробормотал начальник МУРа.
– Поторопись, Виктор Кузьмич...
Человек в серебристой «Тойоте-Камри» у входа в заводоуправление откровенно скучал. Все газеты, имеющиеся в салоне, были им прочитаны, все стекла протерты, и теперь оставалось лишь сетовать на то, что начальство так долго общается с прокурорским из Москвы. Первые три часа он сидел спокойно, потом стал выходить из машины для разминки все чаще, а к обеду встревожился. К крыльцу завода подкатила черная «Волга», белая «шестерка», и из них стали быстро высаживаться люди, по взглядам которых можно было со стопроцентной точностью определить их социальную принадлежность. Они были в пиджаках, но т а к выходить из машины, придерживая правыми руками левые подмышки, могут только менты.
Обратив внимание, что в машинах остались лишь водители, молодой человек в черном джинсовом костюме включил коробку-автомат и медленно заехал за угол здания. Встал так, чтобы было видно лишь крыльцо. Удовлетворенный тем, что его маневр не привлек внимания водителей «Волги» и «Жигулей», он стал ждать.
Прошло около десяти минут, и его худшие опасения подтвердились. Сначала с крыльца спустился московский гость с терновским
Следом появилась процессия, которая заставила человека в джинсах глухо, но яростно выругаться. Все трое – Фелофьянов, Харин и Зайкин – отсвечивали бледным цветом лиц, причем Владимир Павлович был бледнее других, и все трое вид имели весьма униженный и малообещающий. Сначала водитель «Тойоты» ничего не понял: его босс Харин и остальные директора передвигались в каких-то застенчивых позах – держали руки впереди и сжимали в кулаках пиджаки. Потом такое однообразие заставило «джинсового» понять простую вещь: менты надели на директорат «браслеты», а на наручники накинули пиджаки. Старый милицейский трюк, направленный на непривлечение внимания окружающих. Однако это срабатывает, когда арестованный один. А когда трое идут в рубашках, с пиджаками в руках...
Он не отрывал взгляда от Харина. Тот должен, должен был его увидеть. И увидел. Владимир Павлович нашел серебристую машину глазами, в ней – своего человека и резко стрельнул зрачками в сторону «Волги». Не в сторону той, в которую его усаживали, положив ладонь на затылок, а туда, где курили и о чем-то переговаривались терновский прокурор и приезжий из Москвы.
Парень понял и откинулся на спинку. Понятно, что прокурор Пащенко интересовать Владимира Павловича не может. Кряжин его волновал – так, кажется, называл его Харин...
В номере гостиницы, где Иван Дмитриевич собирался провести последние часы перед отъездом, веяло той чистотой, какая бывает в убранном помещении. Постель Кряжин утром заправил сам, но горничные в этой гостинице были, по всей видимости, привередливы. Одеяло было натянуто, подушка взбита и поставлена на попа. Так нарядней. В захолустном отеле так горничные не работают. На них администрации хоть зажалуйся – толку не будет ни на грош. Эту выгонишь, где другую возьмешь? Здесь же работу уважают и берегут. Пол вымыт, комната проветрена, кран в умывальнике блестит. И когда успевают?
Ответы на все свои вопросы Пащенко получил еще в машине. И теперь, когда между ними снова образовалась паутина доверия и уважения, Вадиму Андреевичу было немного неловко за свою утреннюю скоропалительную реакцию. Непонятным для него оставалось лишь одно.
– О какой кассете говорил Харин, Иван Дмитриевич?
Они сидели у окна и курили. Пепельница была не просто вымыта, она была еще и насухо протерта. Сияла хрустальным блеском и наталкивала на такие же откровения.
– Они меня в этом номере с женщиной сняли.
– Ну, и что? Хотя... С проституткой, что ли?
– Отнюдь. Женщина оказалась дочерью Владимира Павловича, дай бог ему здоровья.
– Харина?!
– Если бы я знал об этом в самолете, – усмехнулся Кряжин. – Билет видел на регистрации, на нем, понятно, фамилия. Шевальская Оксана Владимировна. Поди догадайся... В самолете попросила сесть рядом, с ней дядька какой-то, пахнущий луком и первачом, летел. Там и познакомились. Здесь пару раз встретились, ну, и, как водится... Не удержался, словом. А кто удержится? А они меня вот в это зеркало и подловили.