Докер
Шрифт:
Мы поднимаемся наверх, идем по двору, напоминающему обширный парк. Да это парк и есть! Дождик перестал моросить, но небо в свинцовых тучах, сыро, зябко. Идем молча, держа направление на проем в заборе, через который, как нам кажется, будет ближе добраться до деревни, где находится штаб дивизии.
Вдруг мы слышим какой-то странный крик.
— Что это может быть? — Бугаев останавливается.
— Похоже на крик филина, — говорю я, замедляя шаг. — Хотя филин будто бы кричит ночью…
Через небольшую
И вдруг слабый голос зовет нас:
— Бра-а-а-т-цы-ы-ы…
Мы бежим на голос, рыщем по кустарнику. И натыкаемся на раненого — молоденького солдата, лежащего в грязи. Бугаев наклоняется над солдатом, спрашивает:
— Давно ты здесь лежишь?
— Третий день… Все кричу и кричу…
Мы переглядываемся с Бугаевым. Странный случай! Страшный случай! Как же так?.. В этом громадном парке стоял полк, и сейчас есть народ, неужели никто не слышал крика солдата? Почему же мы сразу услышали?
— Как же ты очутился здесь? — спрашивает Бугаев, приподнимая и усаживая солдата.
Тот запекшимися губами шепчет:
— Был ранен в разведке… В ночь с четырнадцатого на пятнадцатое… Сам дополз сюда… Думаю, здесь помогут… Где-то рядом должен быть медсанбат…
— Но ведь до переднего края отсюда шесть-восемь километров? — говорю я.
— Вот я и прополз… Ночью… А здесь выдохся…
— Но ведь еще вчера здесь стоял полк?.. Вокруг вертелось столько народу?..
— Я три дня кричу… Сил уж больше нет… Подходили многие… Все обещали позвать врача…
Мы с трудом поднимаем раненого разведчика и пытаемся поставить его на ноги. Но он не может стоять на ногах. Они у него сильно побиты. К тому же он потерял много крови. Его всего трясет, как в приступе озноба или лихорадки.
Мы не знаем, что с ним делать. Решаем вынести к дороге, посадить на первую попавшуюся машину, отправить в медсанбат… Бугаев взваливает разведчика на спину, тот обхватывает его за шею, я поддерживаю сзади, и мы идем.
Но через сотню шагов Бугаев останавливается, и мы осторожно опускаем раненого на землю.
— Ну и тяжел ты, братец! — говорит Бугаев, вытирая пот со лба.
— Отсырел в грязи, — говорит жалостным голосом разведчик. — Полежи с мое три дня в грязи… Ночью шел дождь…
Теперь взваливаю раненого на спину я. Но через сотню шагов и я останавливаюсь, перевожу дыхание.
Сменившись по нескольку раз, мы все же выносим разведчика через ворота на шоссе. Недалеко отсюда, оказывается, находится палатка, полковой медицинский пункт.
Мы несем разведчика туда.
Палатка стоит на поляне, в стороне от шоссе. Вокруг нее лежат человек сорок тяжелораненых, — легкораненые обычно сами добираются до медсанбатов.
Возле раненых хлопочут молоденький фельдшер-лейтенант и медицинская сестра — тетка с одутловатым серым лицом.
Мы кладем нашего разведчика на один из валяющихся тюфяков. Рассказываем лейтенанту историю раненого.
— Сейчас, сейчас! — говорит лейтенант и бежит куда-то со шприцем.
Наш раненый как-то успокаивается, закрывает глаза.
Я брожу по поляне. Лежат здесь больше раненые в живот. Это почти, если не совсем безнадежные. Конечно, многих можно бы спасти, положи их сейчас на хирургический стол. Но медсанбаты еще в тылу или, в лучшем случае, на марше. И многие из лежащих у палатки умирают. Умирают тихо, без крика, без стона. Гаснут, словно догоревшие свечи.
Лейтенант и медсестра подбегают к нашему подшефному, разрезают у него ножницами голенища сапог, и нашим глазам представляется страшная картина: вместо ног у него какое-то почерневшее месиво из кожи, крови и костей. Медсестра разрезает раненому штанину снизу вверх, оголяет колени. Там тоже все опухло и почернело.
Лейтенант натягивает штанину обратно, выкидывает в сторону кирзовые сапоги, встает, качает головой, говорит:
— Ничем я ему не могу помочь. Немедленно везите в медсанбат!
— Ничем?
— Ничем! — твердо отвечает он. — Накормите его, возьмите в палатке кашу, кофе, какао, хлеб! — И он бежит от нас. Но снова возвращается: — Помогите мне достать какой-нибудь транспорт!
— Хорошо! — обещает Бугаев и обращается ко мне: — Ты распоряжайся здесь, а я попробую достать машину! — И он чуть ли не бегом направляется на шоссе.
Я начинаю «распоряжаться». Велю прежде всего перевязать разведчика. Потом пытаюсь накормить его. Он с трудом съедает две ложки каши и отворачивается. Делает несколько глотков кофе. И с закрытыми глазами откидывается назад. Я приношу из палатки два одеяла и плотно его укрываю. Мне кажется, что наш подшефный засыпает.
Я замечаю, что и лейтенант, и медсестра все время убегают к раненому, лежащему чуть в стороне от других. Интересно, что это за важная персона?
Я решаю взглянуть на него.
Но это, оказывается, всего-навсего немецкий унтер-офицер. Не простой только, а из дивизии СС. Немец — рослый детина. Лежит он на плащ-палатке, вытянувшись во весь рост, руки по швам, а потому кажется неестественно длинным. Голова запрокинута назад, губы сжаты, рыжие волосы растрепаны, глаза устремлены в небо.
Рядом с немцем на коленях стоит медсестра. В руке у нее термос. Она пытается напоить унтера из металлического стаканчика. Но тот мотает головой. Еще сильнее сжимает губы.
К нам подходит молоденький, лет восемнадцати, солдат с закинутым на ремень автоматом. Это — охрана, толмач, опекун немца.