Докер
Шрифт:
— Теперь твоя очередь лезть в вагон! — Шарков садится отдыхать, привалившись к поленнице. Он тяжело дышит.
Но я, вместо того чтобы идти к вагону, направляюсь к конторке, стучу в окно.
— Слышь, может, заплатишь нам половину? — кричу я экспедитору. — Вагон нам целиком не выгрузить.
Экспедитор выходит из конторки, долго чмокает губами, точно обсасывает вкусную косточку, говорит:
— Таких прав не имею. Я предупреждал! Не выгрузите — дело ваше. Оформить расписку на половину работы никак не могу… Сам тоже остаюсь
— Это вы… насчет какао и черной икорки?..
Он не отвечает. Только с достоинством покашливает.
— Как же нам все-таки быть? — спрашиваю я.
— А это уже ваша забота! — Он уходит к себе. Дверь захлопывает с силой. Даже позванивает стекло в окне.
Я возвращаюсь к Шаркову.
— Нет, работать я больше не буду, — говорю я ему. — Не могу. Устал.
Он вскакивает, пытается уговорить меня:
— Потерпи, потерпи, Докер! Скоро уже перевалим за половину. Там дело пойдет к шабашу… Разве тебе деньга не нужна?.. Сам говорил: товарищам надо помочь.
Знает, чем меня взять! Рассказывал я ему как-то о ребятах.
— Да, ты прав, надо послать им немного деньжат. В особенности — нашему Сашко Синегубу, в Донбасс…
— Вот видишь, вот видишь! — радуется он. — Твой Сашко сидит без работы, ему кушать нечего, а ты не хочешь помочь.
— Помогу в другой раз. С получки! — Я твердо стою на своем. — Клепку носить больше не буду. Не могу. Устал.
— Шаркову никогда не хочешь помочь. А еще говоришь: «Казанская сирота» — друг мне! — И он снова высказывает свою обиду (не забывает же!): — Вон Ивану Степановичу какое хорошее письмо написал! Калинина разжалобил!.. А мне даже Зарифа отказала.
— И все равно клепку я больше носить не буду. Не могу.
— Это твое последнее слово? — с угрозой спрашивает он.
— Да. Я пошел домой.
Он ругает меня по-татарски, потом говорит:
— Смотри, Докер. Ни копейки тогда не получишь от меня. Сам выгружу. Один. Ты Шаркова еще не знаешь.
— Выгрузишь — за месяц?.. За неделю?..
— Увидишь — к утру выгружу! — вдруг в ярости кричит он, толкает меня в спину, чтобы я скорее ушел, и карабкается в вагон.
— Ну и бог с тобой! — говорю я и направляюсь к калитке.
В вагоне раздается дьявольский смех, потом я слышу:
— Ай да здорово будет! Шарков один заработает сто двадцать целковых! — И на радостях он во всю глотку запевает своего «мордвина». Ну и жаден же черт! Ох и жаден!
«Если с помощью «мордвина» он может столкнуть с места пульмановский вагон, то почему бы ему одному и вагон не выгрузить?» — размышляю я, открывая калитку, и, закинув наплечную подушку за спину, ощупью направляюсь берегом в сторону общежития. Удивительно темная ночь.
Но в это же время меня мучает совесть: оставил товарища одного. Нехорошо!.. Дойдя до складов Азнефтесиндиката, я останавливаюсь, потом поворачиваю обратно. Но мне с трудом дается каждый шаг. Я еле передвигаю ноги. Не свинцом
«Нет, ничем я не смогу помочь Шаркову, — признаюсь я себе в отчаянии. — Мне бы сейчас только добраться до своей койки…»
И снова я ощупью двигаюсь в сторону общежития.
Видимо, уже первый час. В бараках полумрак, горит только лампочка над столом, обернутая обуглившейся газетой.
Я смотрю на топчаны. Наши все на месте. Успели поработать на шабашке и спят. Счастливцы!
Не спит только Чепурной. Глаза у него широко открыты, он смотрит в потолок, о чем-то мучительно думает. Заняв топчан Ивана Степановича у окна, он точно перенял и его привычку: тоже не спит по ночам.
Я снимаю рубаху и тут только чувствую пронизывающую всю спину боль.
— Много заработал? — спрашивает Чепурной.
— Кукиш с маслом! — зло отвечаю я ему и раскрываю постель. Накрывшись с головой простыней и уже засыпая, я почему-то вдруг вспоминаю Ивана Степановича, его памятные проводы, думаю: «Как он доехал до места? Как его встретили в деревне? В каком виде он нашел свой знаменитый сад? Целы ли его яблони — «атлант», «шатер» и другие? По-прежнему ли «стучит» сад — скоро ведь время уборки урожая…»
Тяжело вздыхает Чепурной, спрашивает:
— Спишь, Докер?
Я еле ворочаю языком:
— А что?..
— Как ты думаешь: дадут послабление хлеборобу? Или покрепче закрутят гайки?..
Но у меня уже нет сил ответить ему, я засыпаю. Сквозь сон я слышу голос Романтика — он отвечает за меня Чепурному:
— Хлебороб-то, видишь ли, бывает разный. Тебе — покрепче закрутят гайки. И законтрагаят. Знаешь, что такое контрагайка?..
— Знаю, товарищ Рамантек!..
Среди ночи я просыпаюсь от диких криков. Сажусь в постели. В разноголосице мне слышится имя Шаркова.
Я сбрасываю простыню, в одних трусах бегу к дверям.
Я вижу экспедитора конторы, «профессора», у которого мы с Шарковым разгружали бочарную клепку: он отбивается от гневной толпы грузчиков артели Вени Косого. Они, видимо, только пришли с шабашки. Из наших там полураздетые Киселев и Сааков.
Я сразу же догадываюсь, что могло произойти, и, расталкивая стоящих впереди, прорываюсь к экспедитору, кричу ему:
— Что с Шарковым?
«Профессор» бросается ко мне с радостным воплем, как к родному:
— Вот этот! Вот этот! Он все может подтвердить!
— Да что случилось с Шарковым?! — ору я на него.
И у экспедитора точно отнимается язык. Он всхлипывает и, размазывая слезы по щекам, начинает что-то бормотать в свое оправдание.
Я встречаюсь взглядом с Киселевым.
— Да убило «Казанскую сироту»! — кричит мне Киселев. — Нешто не понятно?
— Убило, убило! — бормочет экспедитор, вытирая рукавом заслюнявленный рот. — Выдернул неосторожно клепку, вся стена и повалилась на него.