Доизвинялся
Шрифт:
Для меня это было тем более ужасно, что я действительно чувствовал себя виноватым. Дело было не только в проступке, хотя он сам по себе был скверным. Проблема заключалась в знакомости жертвы. В роли Верховного Извиняющегося я не раз приносил одно и то же извинение различным людям, но мне никогда не приходилось просить прощения у одного и того же человека за разное. Я чувствовал себя виноватым, что снова оказался на положении виноватого. К несчастью, переизбыток таких чувств в ремесле извинений скорее помеха, особенно если учесть, что в нем так мало прилагательных. Но я все равно попробовал – по окончании одного из утренних совещаний.
– Дженни, я просто хотел сказать… О том, что произошло у меня в…
– Не о чем говорить,
– Не о чем. Но, честное слово, Дженни, думаю, я должен перед тобой…
– Меня это не интересует.
– Но…
– Нет.
– Честное слово, я…
Она уже встала. Я мрачно смотрел, как она уходит, крепко прижав к груди папки. Это ужасно обескураживало. Раньше никто от моих извинений не отказывался. Я поймал себя на том, что перебираю возможные причины своего провала. Дженни по ошибке приняла мою личную вину за профессиональное чувство, которое я испытывал как Верховный Извиняющийся, и решила, что я просто делаю мою работу. Нетрудно понять, как возникла такая ошибка.
От этих мыслей я несколько приободрился, но чувство вины никуда не пропало, а напротив, продолжало меня глодать. Но я знал, что мне делать. Нужно найти кого-нибудь еще, перед кем можно извиниться. Это меня исцелит. Вот моя панацея. Если уж ни в чем другом, в этом я был уверен. В тот же день я пошел в универсальный магазин и не придержал дверь перед шедшей за мной старушкой, а напротив, с силой отпустил. Потом круто повернулся, уже открывая рот, чтобы попросить прощения, но старушка только нахмурилась и попятилась от меня как от сумасшедшего. Я забыл, что нахожусь в Нью-Йорке, где неожиданная доброта к старушкам считается преддверием к какому-нибудь надувательству или махинации, чем (в моем случае) она, наверное, и являлась.
Я попробовал себя в мелком воровстве, украв номер «Нью-Йорк таймс» с газетного лотка на Центральном вокзале, но не учел, как скажется на таком рискованном предприятии моя известность. Когда четверть часа спустя я вернулся, чтобы признать мою вину, продавец отказался не только от моих извинений, но и от моих денег.
– Я знаю, кто вы, – сказал он. – Вы делаете большое дело. За мой счет, ладно? Приходите когда хотите. Берите, берите, не надо благодарить…
Мне явно не хватало размаха. Необходимо сделать что-то такое, что принесло бы ощутимые неудобство или вред. В такси я заметил табличку «НИКАКОЙ ЕДЫ И НАПИТКОВ», прилепленную к грязной пластиковой перегородке, которая отделяла пассажира от водителя. Я предложил таксисту десять долларов сверху, чтобы он остановился у ближайшей кофейни и подождал, а сам тем временем купил самый большой, какой возможно, пластиковый стакан кофе на вынос, который пообещал держать осторожно. К такси я вернулся с этим ведерным стаканом, полным жирной пенки и жидкости цвета грязи, и, когда мы тронулись, разлил его содержимое по всему заднему сиденью. Когда я попытался попросить прощения, водитель сказал, чтобы я не беспокоился, и попросил у меня автограф.
Разыскав в Центральном парке перекресток дорожек, которые, по моим наблюдениям, часто выбирали для пробежки, я попытался там послоняться в надежде, что, может, удастся подставить ножку какому-нибудь бегуну, но только получил несколько ударов кроссовкой по голени. Домой я поехал, испытывая лишь сожаления к самому себе, а это в мои планы не входило. Вилли Брандт мною бы не гордился.
Прошла еще неделя, прежде чем я нашел кого-то, кто позволил бы мне перед ним извиниться, и произошло это в palais des Nations [35] в Женеве. Остальным действующим липам трудно было отказаться: в конце концов, ради чего еще мы там собрались? Все съехались на Первый Раунд Извинений Лицом к Лицу, новый форум, придуманный, дабы свести на нейтральной почве представителей народов, затаивших друг на друга застарелые обиды. Они будут встречаться в прохладных, гулких залах штаб-квартиры ООН в Швейцарии
35
Дворец Наций (фр.). – Примеч. пер.
По плану, Израиль потом извинится перед представителями палестинского народа, которые будут ждать в соседнем помещении. Израильтяне согласились, но на том условии, что палестинцы, в свою очередь, извинятся перед Израилем за акты насилия, совершенные различными палестинскими террористическими организациями.
У дверей одного из конференц-залов я случайно наткнулся на Макса, временно прикомандированного к немецкой делегации. В пожелтевших пальцах у него дымилась извечная сигарета, и, заговорив, он выпустил серую струю.
– Слышал уже? – спросил он. – И израильтяне, и Всемирный еврейский конгресс как оголтелые набросились на еду.
– Это что, извинение с фуршетом?
– И каким! Рубленая печень, форшмак, халы, маринованные огурчики. Ни дать ни взять лавка деликатесов «У Каца».
– Чем, по-вашему, это кончится?
– Должно пройти отлично, если большинство не сляжет с расстройством желудка. – Он рассмеялся собственной шутке, но смех вскоре растворился в нехорошем, булькающем кашле откуда-то из глубины легких. Мы договорились пообедать вместе.
Ради извинения от имени швейцарцев я глубоко покопался в предрассудках моего отца относительно своей родины. Я говорил про эксцессы бюрократии. Я говорил про омерзительное пристрастие к порядку, одержимость горными склонами и коровами, любовь к луговым цветам. «Мой отец любил говорить, что в Швейцарии расцвет горечавок равнозначен сенсации». Вот она, сказал я, суть проблемы. Швейцарцы увлеклись частностями и не видели картины в целом. «Мы кажемся умными и взвешенными. Но на самом деле это не так. Мы были настолько зачарованы собственной красотой, что не сумели разглядеть соринки у себя в глазу и в результате дурно обошлись с вашим народом». Я сказал несколько фраз о том, как скверно чувствую себя из-за убийственного сочетания высокомерия и деловитости, а после завершил словами: «Мне очень, очень жаль».
Все как будто были очень тронуты моей речью. Некоторые плакали, мне даже преподнесли в знак уважения пакет с халами. Но для меня мероприятие было скорее профессиональным, чем личным. Я признавал, что хорошо сделал свое дело, но не более того. И легко представлял себе, как в уголке стоит, скрестив руки на груди, мой отец и, качая головой, тряся мясистыми щеками, удивляется идиотизму происходящего.
– Значит, швейцарцы скучные идиомы, да? И за то, что ты их так называешь, они тебе платят?
– Мне платят за извинение. Предисловие про швейцарцев – просто вступление. И правильно говорить «идиоты».
– Я так и сказал.
– Разумеется.
– А я бы задаром им всю правду про швейцарцев выложил.
– Теперь хочешь мою работу получить?
– Просто так, к слову. Задаром. Может, даже сам приплатил бы. Чтобы наговорить гадостей про швейцарцев, точно заплатил бы.
В результате я испытал лишь еще большее разочарование.
По счастью, у меня не было времени долго в себе копаться, потому что меня тут же вызвали на экстренное совещание. Прошлым вечером, как сказал Сатеш, израильтяне потребовали, чтобы палестинцы не только извинились перед ними, но нашли бы кого-нибудь еще, чтобы и у них попросить прощения.