Доизвинялся
Шрифт:
– Что тут, черт побери, за шум?
– Это все Марк. Он… – Люк посмотрел на меня, стараясь определить, что же я делаю. – Он меня дразнит. – И сам понял, насколько жалко это звучит. Я же состроил недоуменную мину, мол, «я не меньше тебя удивлен, папа».
Наш отец покачал головой.
– Ты, – ткнул он пальцем в Люка. – Повзрослей же наконец. – А ты, – палец указал на меня, – оставь брата в покое.
Он протопал назад в кабинет и ногой закрыл за собой дверь.
Разумеется, как только я услышал стук двери, я тут же издал Звук. Разрыдавшись, Люк свернулся калачиком на верхней лестничной площадке. Вот
Через несколько часов семья Бассетов собралась на кухне ужинать. Папа потушил баранью лопатку в красном вине с Розмарином и чесноком, и как только наши тарелки были наполнены, я, не глядя на сидевшего через стол от меня Люка, снова издал Звук: мягко, негромко, точно это был всего лишь вздох удовольствия.
– Ий-аа…
Люк заорал, схватил стакан с водой и швырнул им в меня. Я пригнулся, поэтому стакан пролетел у меня над головой и разбился о деревянный буфет. Теперь Люк уже на меня кричал, бросал в меня столовыми приборами, даже попытался перелезть через стол, чтобы вцепиться мне в волосы. Андре Бассе тут же на него накинулся, схватил под мышки и буквально потащил из-за стола и из кухни.
Брат продолжал кричать «заткнисьзаткнисьзаткнисьзаткнись», когда папа волок его наверх, в его комнату.
Мама поглядела на меня с неподдельным изумлением.
– Что это было, скажи на милость?
Я пожал плечами.
– Понятия не имею. Ты же знаешь Люка. Он всегда был немного… – подавшись к ней, я понизил голос до шепота, – …того.
– Не говори ерунды, – ответила она. Потом мы прибрали на кухне.
Даже сейчас, за столом, где приборы выстроились, как на плацу, я невольно видел, как в меня летит яростный шквал бокалов, ножей и ложек. Тем вечером, когда я вошел в ресторан, он только скользнул на свое место и вместо приветствия выставил вперед подбородок. Свой лепной красивый подбородок. Мой младший брат – точная копия меня, только в фокусе: талия поуже, черты лица более определенные и точные, волосы – прирученные, а не торчат мятежно во все стороны. Ступни у него, разумеется, хорошей формы и могут похвалиться явным подъемом. Люк из тех мужчин, на которых хорошо сидят даже дешевые костюмы. Однако он предпочитает носить только дорогие, потому что он возмутительно преуспевающий юрист и может себе это позволить.
Стоило мне сесть, он сказал:
– Твердая четверка.
– Четверка? – Я одобрительно кивнул. – Стул или стол?
– Стул.
– Хороший знак.
Наш отец, проявляя ту самую швейцарскую въедливость, которую так жарко отрицал, когда мы были детьми, научил нас определять уровень ресторана по тому, что происходит с вашей салфеткой, когда вы встаете из-за стола в туалет. Если официант ее игнорирует и она забытой горкой остается на вашем стуле, то оценка заведению только удовлетворительно, а само оно недостойно отцовского (и нашего) внимания. Если салфетку снова сворачивают в первоначальную форму (веер, горный пик или, упаси господи, лебедя) и ставят на ваш прибор, значит, тут слишком стараются. Истинный класс – когда складывают один раз по вертикали, после чего готовую салфетку оставляют на спинке стула, так как это предполагает, что прием пищи есть процесс, а салфетка – инструмент. Став взрослыми, мы, братья Бассеты, превратили «тест на салфетку»
Сегодня мы пошли в новое местечко под названием «Камера высоко подвешенных туш» возле Смитфилдского мясного рынка. В меню – основательные порции отличного мяса безо всяких генетических модифицикаций и приготовленного по классическим рецептам. Декоршик рубщиков мороженых туш: голые кирпичные стены, посыпанные песком полы, элегантные голые лампочки – в Лондоне начала Двадцать первого века подобный сдержанный минимализм обходится в сто тридцать фунтов на двоих. В качестве ваз здесь стояли на столах выскобленные от мозга и закупоренные с одного конца говяжьи кости с одним красным тюльпаном. Хлеб подавали в краниальной впадине перевернутого вверх ногами бараньего черепа, который покачивался взад-вперед на хребтообразном выступе. «Камера высоко подвешенных туш» своего подхода не стеснялась.
Когда мы сделали заказ, Люк сказал:
– Мне звонила Линн.
Свирепо выпятив нижнюю губу, я произнес, по-гангстерски растягивая гласные:
– Крутишь с моей девчонкой?
Он усмехнулся.
– Ну разумеется. Но по юношескому безрассудству сам проговорился о звонке.
– Элементарная ошибка.
– Вот уж точно. В следующий раз буду умнее.
– Она знает, что у тебя проблема с размером… – Я кивнул на его пах.
Он расширил глаза.
– Да, она боится, что не вместит меня целиком.
Я с отвращением отшатнулся.
– Ох ты, вот уж спасибо, Люк. Какая восхитительная картина.
Он почесал шею сзади и отвел глаза, посмотрев куда-то мне за плечо.
– Собственно говоря, она считает, что ты рехнулся.
– Да? И как же?
– Ну, вообще, знаешь ли. Она встревожена.
Я цапнул из бараньего черепа ломоть хлеба с толстой коркой.
– Не волнуйся.
– Я-то не волнуюсь. Я всегда считал, что ты никчемный, антисоциальный мерзавец. Но Линн, сам понимаешь…
– Что она сказала?
Люк пожал плечами.
– Что у тебя крутой припадок извинений. Просишь прошения у всех напропалую. У шеф-поваров, у учителей, у мусорщиков. Она сказала, ты выкопал даже Венди Коулмен. Это правда?
Жуя хлеб, я кивнул.
– Приятно было ее повидать.
– Она запустила руку тебе в…
– Перестань, Люк. Пора наконец повзрослеть.
Он закатил глаза, и я тут же пожалел, что так выразился. Но Люк только деланно понурился и саркастически сказал:
– О, извини, мой старший брат.
Мы немного помолчали, придавленные чрезмерным багажом братских отношений.
А потом:
– Она все еще, ну, сам знаешь, крупная деваха?
– Не обратил внимания, – солгал я. – Это не имеет значения. Я не за тем к ней ходил.
Он раздраженно вздохнул.
– Тогда зачем же?
– Чтобы привести в порядок стопы.
– Э?…
– Она ортопед.
– Толстая Венди – ортопед?
– У каждого свое призвание.