Догоняйте, догоняйте!..
Шрифт:
— …Девять…
Тигран Саркисович, который поначалу подтягивался быстро и даже как будто не дышал, стал заметно сдавать. Теперь, повиснув на вытянутых руках, он не спешил кверху, а делал глубокий вдох, задерживая дыхание, и лишь после этого начинал подтягиваться.
— …Двена…
До двенадцати он не дотянул. Руки разогнулись, и Тигран Саркисович спрыгнул на землю. Кто-то крикнул:
— Теперь очередь Ветки! Покажи класс, Ветка!
А Ветка сидел на траве и смотрел в одну точку на земле, упершись подбородком в согнутые колени.
— Ветка, — хлопнул
— Иди ты знаешь куда, — отмахнулся Ветка.
— Не знаешь, на какой козе к тебе подъехать, — сказал Мамалыкин. — Давай, кто там следующий. Ветка пропускает очередь.
Жора взял Ветку за плечо:
— Поднимайся, разговор есть.
Ветка лениво, нехотя встал, и Жора заметил, что тот уже по росту обогнал его. Он крикнул ребятам, чтобы были готовы, через три минуты тренировка, и повел Ветку вдоль поля.
— Георгий Николаевич, — побежал за ними Теоретик. — Я придумал один приемчик…
— Пастушков, извини, мне нужно поговорить с Виталием, потом расскажешь. Хорошо?
— Хорошо, — на ходу развернувшись, согласился Теоретик. — Я ведь в принципе.
Они прошли уже почти половину поля. Ветка молчал. А Жора не знал, как начать. Не сказать же ему: поди извинись. А может…
— Виталий, я расскажу сейчас маленький эпизод из моей не такой уж долгой, но насыщенной бурными событиями жизни.
Ветка поднял голову и изумленно посмотрел на Жору. Глядел он еще довольно хмуро, но, по-видимому, необычный, эпический стиль Копытина уже вывел его из состояния отрешенности.
— Училась со мной в классе девочка. Сидела передо мной. Волосы очень у нее были красивые. И вообще… Дружил я с ней. А потом как-то обозвал ее ябедой: разозлила она меня. Я сочинение домашнее не успел написать, потому что во дворе была важная футбольная встреча. Ну, учительнице сказал, что голова болела. А она и ляпни: «А мяч гонять целый день голова не болит». Или что-то в этом роде. Я тогда и выдал насчет ябеды.
— Георгий Николаевич, а для чего вы мне это рассказываете? — спросил Ветка, опять помрачнев.
— А ты не перебивай, дослушай. Сейчас пройдем еще стометровку, и отпущу тебя. Представляешь, уроки кончились, а я уже все забыл, встаю, говорю ей: «Пошли домой. Давай сюда портфель». А она вроде не слышит и к соседке поворачивается.
Я руку протянул, а она как ее отбросит! До конца года со мной не разговаривала. Потом в другой район они переехали. Недавно встретил ее. Говорю: «Почему ты со мной перестала говорить?» А она отвечает: «Потому что ты даже не подумал попросить прощения». — «За что?» — «Вот ты такой и остался. А я, наверное, ночь проплакала. И все ждала». Видишь, какая история приключилась? И запомнил я ее на всю жизнь.
Они почти обошли поле и приблизились к ребятам, приводившим в порядок свою футбольную форму.
— Я пойду? — вопросительно поднял глаза Виталий.
Жора увидел, что Веткины глаза посветлели.
«Ладно, — подумал Копытин, — сочинитель из меня неважный, сам знаю, но ты-то понял, для чего я это рассказывал».
А Ветка уже бежал. Быстрее, быстрее…
Глава
— Читай, — хмурый Терентьев протянул Жоре письмо, отпечатанное на машинке. — Допрыгался. Добегался. Дофутболился. Как еще там… Связался я с тобой. Но выкручивайся сам. Черт меня попутал с этим спортом. При Пал Палыче небось таких неприятностей не было. Шлепал потихоньку карточки — и все. Никаких скандалов… Читай, читай. Садись, читай и думай и говори о плане действия, а я пока сметы просмотрю. Носят тут всякие бумажки…
Терентьев уставился в какую-то квитанцию, битком набитую цифрами. «Слава богу, у меня хоть таких бумажек нет», — подумал Жора и начал читать письмо, так взволновавшее Терентьева:
Директору механического завода
тов. Долгопятову М. Е.
от бухгалтера Булочкина Александра Маркеловича
Заявление
Прошу Вашего вмешательства в положение вещей, творящееся в пионерском лагере нашего завода. С тех пор как физкультурную работу в лагере «Ромашка» возглавил т. Копытин Г. Н., дети ничего знать не хотят, кроме спорта. Бесконечные тренировки и соревнования привели к тому, что состояние здоровья многих детей подорвано.
Мы вынуждены были забрать сына раньше срока, так как он похудел за время «отдыха» на 4,5 килограмма. Так же поступили, и многие другие пионеры.
Во имя здоровья наших детей еще раз убедительно прошу положить конец безобразиям.
В верхней половине письма наискосок легла размашистая резолюция директора: «Разобраться и доложить».
«Дела…» — подумал Жора.
Он давно ожидал какой-нибудь напасти от сторонников спокойного «метода» Пал Палыча, и все же это заявление, этот поклеп был для него ударом. Хорошим ударом под дых.
И ведь почти все было правдой, а когда «почти правда», — очень трудно опровергать. Жоре стало душно и муторно, хотя окно было распахнуто настежь.
— Да, еще вот что, — сказал Терентьев, — вынимая из конверта две фотокарточки. — Полюбуйся.
Жора взял карточки. И на той и на другой был Костя Булочкин. Только на одной лицо у него было расплывшееся, щекастое, а на другой щеки подобрались, но само лицо от этого стало строже, с какой-то решимостью. Жора вспомнил, что такое выражение было у Булочкина, когда тот отрабатывал удары по мячу с ходу. Вспомнил и улыбнулся.
— Между прочим, зря улыбаешься, — оторвался от бумаг Терентьев. — Прочти там, на обороте.
— «Фото номер один. Дорогому папе от любящего…» — начал читать Жора.