Догони свое время
Шрифт:
– Это точно, всю квартиру спустил, а теперь в тепловой камере у нас во дворе живёт, – то ли восхищаясь безумным поступком бродячего алкоголика «Миклухи», то ли осуждая, обернулся ко мне Шосин. – Дай ему червонец, а то у меня сегодня полный голяк! Я Миклуху давно знаю, он потом тебе отдаст. Отдашь, Маклай?
– Ага! – щербато оскалился «Миклуха», – «Стольник» отдам, как заработаю!
– Слухай, – почему-то оживился Шосин, обращаясь ко мне, – у тебя вроде стольник был? Дай сюда!
Я протянул сотню завхозу. Всё-таки это не бомж.
– Миклуха, слушай
– А то нет! – сухо, в попытке сглотнуть слюну, передёрнулся на куриной шее кадык.
«Миклуха», наверное, живо представил себе стакан водки, и шумно сглотнул застоявшуюся сухость во рту
– Бутылку из горла разом, не закусывая, выпьешь?
– А то нет! Пить да закусывать, зачем тогда пить?
– Ну, смотри! Если опозоришься, жопу отшибу! Согласен?
– А то нет! – у «Миклухи» опять судорожно передёрнулся кадык. Было видно, как мучает его нестерпимая охота, та сила, которая высосала у несчастного всю его сущность, оставив только одну оболочку – сухую пергаментную кожу.
Мне не понравилась затея Шосина с бутылкой. Чего ради я должен поить какого-то ублюдка, пропившего и себя и память родителей? Какая мне радость оттого, что этот «Миклуха» выпьет один целую бутылку водки? Видали мы эти фокусы!
Но сотня уже в руках завхоза, а «Миклуха», гоняя по сухой глотке кадык, умоляюще глядел на своего благодетеля слезящимся собачьим взглядом.
– Значит так, договорились! Ты в один заход выпиваешь пузырь и самостоятельно уходишь в свой бомжатник. Если упадёшь, считай, на свете не жил! Идёт?
– Ага! – передёрнул безгубый рот «Миклуха», – подписываюсь кровью, как Фауст у Гёте!
Я удивился, надо же, Гёте знает! Тоже мне, эрудит!
Шосин, раскачиваясь по-пингвиньи, уже переходил улицу, направляясь к гастроному за водкой.
«Миклуха» нетерпеливо перебирая ногами в широких раструбах резиновых сапог, с надеждой смотрел ему в спину.
Позже я узнал, что этот бродяжка вовсе и не Миклуха и даже не Маклай, как его ещё называли собутыльники, поселенцы подземных тепловых камер, романтики и философы нищенства, а Рудя, Рудольф Ройтман, несмотря на своё немецкое имя и еврейскую фамилию, до мозга костей русский человек, каковым его рисуют теперешние массовые издания: пропойца, нечистоплотен, ленив, безответственен, да к тому же ещё и придурок.
Но это совсем не так. То, что ленив он и пьяница – это точно. Но придурком никогда не был.
Рудольф Ройтман в своё время слыл талантливым математиком, имел учёную степень кандидата наук, вместе с тем приобрёл массу самых неожиданных для учёного пороков.
После защиты кандидатской, не желая поступать на службу, закружился в привычной студенческой среде, и за стакан водки мог в течение полутора-двух часов, шутя, сделать курсовую работу, считая на логарифмической линейке быстрее калькулятора.
Компьютеров тогда не было, и его часто приглашали ведущие инженеры на почасовую работу в местный НИИ химического машиностроения, где он за месячную зарплату лаборанта в течение двух-трёх дней обсчитывал сложнейшие
Привыкнув к лёгким заработкам и свободному времяпровождению, Рудольф пускался в длительные загулы, из которых его вытаскивали, пока были живы, родители.
Ну, а после закрутилось то, что закрутилось.
И вот он стоит, среднерусский полуеврей-полунемец, сучит в нетерпении ногами, глотает вязкую тягучую слюну, сторожа неожиданного доброхота с такой теперь недоступной для его кармана бутылкой водки.
На шум из двери рекламного отдела высунулся штатный фотограф Юра Краснянский, бывший партийный инструктор, а теперь зашибающий «бабло» на поприще раскрутки неходовых товаров.
Увидев Рудика, Юра снова нырнул в кабинет и через секунду появился с широкоформатной аппаратурой и сменными объективами.
– Ну, типаж! Вот это натура! Мужик, гляди сюда! – Юра покрутил, покрутил объектив, отложил его в сторону, поставил на свою японскую штучку другой и снова навёл объектив на Рудольфа, который, позируя, шутовски выпятил татуированную грудь.
Кстати, как рассказывал мне Шосин, Рудику наколку сделали по пьяному куражу лоботрясы-студенты, те, которых он вытаскивал из списков на отчисление. Как говорится, не пей вина, не будет слёз!
– Мужик, стой, не крутись! Вот тебе рупь на пиво!
Рудольф ловко подхватил брошенную монету и тут же спрятал в карман безрукавки.
Краснянский подошёл к бродяжке, снял с его головы шапку, потрогал звёздочку на ней и выпростал из свалявшейся войлоком опушки. Звёздочка теперь была чётко отпечатана на грязно-сером комковатом искусственном мехе и казалась, с брызгами пятилучья, упавшей капелькой крови в жухлую примятую траву.
– Вот так самый раз!
Потом Юра что-то быстро сказал Рудику и нанёс ему молниеносный удар в печень. Тот мгновенно изменился в лице, и, согнувшись, схватился за живот. Краснянский, подняв камеру, отшатнулся в сторону и застрекотал автоматическим спуском, меняя кадры.
– Ну, всё, всё, мужик! На тебе ещё рубль, и мы квиты! Завтра смотри рекламу со своей физиономией под названием «Действие регулакса – налицо!» или нет, лучше – «Чеченский синдром русского десантника»
На другой день действительно крутили рекламный ролик об эффективности слабительного средства «Регулакс», которое так живописно демонстрировал Рудольф Ройтман, кандидат математических наук, а теперь, «в миру» просто – «Миклуха», даже без буквы «о» на конце.
Потом в губернской газете с интимным названием «Наедине» на весь разворот под громкой «шапкой» «Чеченский синдром» корчился в наркотической ломке русский десантник, ветеран локальных войн, с лицом Рудольфа Ройтмана.
…Миклуха всё приседал и приседал, и было видно, что ему никак не удаётся ухватить раскрытым ртом воздух.
Рубль, звеня, покружился на мозаике пола и опрокинулся проигрышной стороной – «решкой».
Так он и остался лежать на бетоне, пока я выяснял отношения с известным на всю область фотохудожником. Если бы не подоспевший Шосин, драки было бы не избежать.