Догони свое время
Шрифт:
Как на грех, лампочка в подвале перегорела, и Шосину пришлось спускаться с довольно крутой лестницы на ощупь, постоянно шаря ногами очередную ступень, что его и подвело.
Грохот, затем крутой мат вперемежку со стонами говорили о том, что на этот раз Шосину не повезло.
Я, не то чтобы позлорадствовал, но в глубине души усмехнулся: надо же, оказывается, есть справедливость на белом свете! Но стоны и мат не прекращались, а кроме меня, в здании никого в такую рань не было, и я, на всякий случай перекрыв входную дверь, спустился в подвал, выяснить, что случилось с могутным и вездесущим
В подвале, отмахнув от лица прилипчивую паутину, в рыхлом неверном свете сторожевого фонарика увидел лежащего на боку в положении эмбриона своего недоброжелателя.
– Тебе плохо?
– Чего спрашиваешь? – простонал он. – Это тебе хорошо! Видишь, подвернул ногу на лестнице! – придержал он толстой пятернёй стопу, пытаясь встать, но снова взвыл и рухнул на пол – Перелом, бля!
У меня ещё со времён солдатской службы были кое-какие навыки по оказанию первой помощи при несчастных случаях, да и сегодняшние руководящие инструкции стрелка ВОХР обязывали знать и уметь: как остановить кровь, уложить жёсткие шины из подручных материалов на костные переломы, сделать массаж сердца, вдувать изо рта в рот жизнь в угасающий организм и ещё многое, с чем лучше никогда ни в каких закоулках не встречаться.
Быстро ощупав ногу, я понял, что никакого перелома нет. Скорее всего – вывих лодыжки или растяжение сухожилия.
Я не без труда перевернул Шосина на спину, обхватил двумя руками его ступню в пыльной кожаной сандалете, резко повернул вправо-влево, и, упёршись в мягкую податливую промежность пострадавшего, сильно поддёрнул на себя. В ноге что-то щёлкнуло, и Шосин, дико заорав, с выпученными глазами кинулся на меня с намерением если не придушить, так размозжить мою голову об стенку.
Я понял, что мои познания в оказании первой помощи пострадавшему пошли на пользу, и притворно испугавшись, со смехом отпрянул в сторону.
– Смеёсси, гад! Ты мне из яиц сметану сделал!
Но потом до него дошло, что он стоит на обеих ногах, и, вроде, никакого перелома нет.
– Где ж ты, мудила, так ловко кости собирать научился? Тебе бы только горбы выправлять, разбогател бы! – попытался он съязвить, но тут же, застонав, обхватил голову руками.
Я высветил фонариком на высоком скошенном лбу моего обидчика крупный кровоподтёк, и, судя по всему, долговременный, вроде красной звезды на будёновке.
– Тошнит, как с перепоя, – Шосин, тряхнув головой, покачнулся, хватаясь за металлическую трубу перил, – И черепушка раскалывается…
– Сотрясение мозга! Это я засвидетельствую в протоколе о несчастном случае на производстве! – утрируя официальный стиль новостных телепередач, отчеканил я.
– Точно?
– Честь имею! – на этот раз, убедившись, что с завхозом ничего серьёзного не случилось, я позволил себе подурачится.
Шосин, осилив пару ступеней, обвис, ухватившись обеими руками за перила:
– Голова кружится… Помоги!
Сунув в карман камуфляжной форменной куртки фонарь, я перекинул руки бывшего обидчика к себе на плечи, и, отдыхая на каждой ступени, потащил из подвала наверх.
Туго утрамбованный мясом, жиром и дурнотой Шосин был громоздок, тяжёл и неподъёмен, и мне через шаг казалось, что я волочу на
Самые неприступные – две последние ступени. Пришлось выползать на четвереньках, одышливо подтягивая к себе этот самый мешок.
Я свалил Шосина на недавно оставленный мной диван, и, отмахивая от лица паутину, на всякий случай стал шарить в служебной аптечке, где лежала всякая всячина. К своему удивлению, эластичный бинт которого я не надеялся найти, оказался на месте.
– Ну-ка, давай ногу!
Запеленав постанывающему завхозу травмированный сустав ноги тугим эластичным бинтом, я уселся на привычный вертящийся стул, который в служебных бумагах называется постом охраны.
– Ты, эта, – не называя меня по имени, обратился ко мне недавний противник, – на улице дождь шумит, или как?
А за стеклянной дверью в птичьей щебетне выгуливается солнечный день. По своим делам промелькивает народ, одетый по-летнему. Там, посреди лугового раздолья городского газона, одиноко стоит плакучая берёзка, и мне представляется, как зелень раскидистого дерева сама бьётся прямо из-под земли буйным фонтаном, заливая молодой луговой травкой убранный после зимней захламлённости сквер. Весна, ничего не скажешь…
Я загляделся и не сразу уловил смысл вопроса.
– Брат, – прошелестел Шосин с дивана, – в башке гудит… В ушах шум какой-то, вроде дождь по крыше колотит…
– Какой дождь! Это у тебя от удара в мозгах трактор завёлся, а заглушить некому. Тракторист за вином пошёл, – вспомнив прошлые обиды, съязвил я.
– Всё смехуёчки тебе! Сходи, возьми мальчика! – протягивает мне деньги, – А то помру вот…
Про Шосина я предполагал всяко, но такое?!
– Э, да ты, кажется, «петух»! – решил я похвалиться познаниями уголовного жаргона, – Не ожидал! С пидорами не знаком. Мальчика сам ищи, когда в норму войдёшь! Ты как, в активе, или в пассиве?
– Дал бы я тебе, да повернуться не могу!
– Староват ты, дядя, а всё в девочку играешь! – разозлился я, почувствовав непереносимую брезгливость к бесформенной массе, тяжело дышащей на диване.
С дивана донеслись глухие лающие звуки, такие звуки могла бы издавать дворняга, засунутая мордой в валенок.
– Я точно знал, что ты дурак, но не до такой же степени! – колыхался всем телом едва отдышавшийся от смеха Шосин. Он, придерживая голову руками, снова рухнул на диван, едва только попробовал привести себя в вертикальное положение. – Голова разламывается! Принеси чекушку, ну, «мальчика», кровоизлияние рассосать надо! Сам говоришь, что у меня гематома в мозгу, трактор тот, который без тракториста. А заглушить надо. Ну, чего тянешь, иди!
– Как же я пост покину? По инструкции не положено! Знаешь, небось!
– Что с положенными делать, сам знаю! Сорок лет как женат! Не томи, брат, принеси четвертинку, век помнить буду!
Что поделаешь? Ларёк с круглосуточным дежурством под боком. И я, чувствуя, что на этот раз оплошал перед завхозом, пошёл за водкой.
… О том, что Шосин меня не забыл, я на другое моё дежурство убедился сам. С высоких, под самый потолок, люстр, свешивались жёлтые спиральные стружки с чёрными точками влипших в ядовитую росу мух.