Догони свое время
Шрифт:
Во всём облике его угадывалась такая неодолимая сила и уверенность в себе, которой так недоставало мне в те времена перестройки и абсолютного безденежья. Производство, где я работал инженером, продали за бесценок, и новый хозяин из бывших казнокрадов перестроил цеха на коммерческий лад: станки и оборудование сдал в утиль, а огромные технологические площади приспособил под товарную базу. Ему инженеры – как рыбе зонтик. А в приказчики я ни по возрасту, ни по убеждениям пойти не мог. Вот и пришлось мне из города перебираться в деревню, в пустующую избу родственников жены, чтобы как-нибудь прокормиться с огорода.
Перебьюсь! – сказал я себе, запер квартиру
Приехал…
Нашарил за притолокой старинный с широкой бородкой ключ от висячего узорчатого, как тульский пряник, замка, и, открыв дверь, инстинктивно отпрянул назад: из тесного тёмного, обмахрённого паутиной и отдающего сыростью коридорчика русских сеней, ожившей тенью шарахнулась в дверной проём одичавшая в безлюдии кошка. Чем она здесь питалась – неведомо, но, судя по её лошадиным размерам и прыткости, мышиное поголовье она стерегла исправно.
Кошка в доме – это хорошо, но у жены от испуга чуть не случился сердечный приступ.
– Ничего! – успокоил я её. – Кошка в доме, это к прибыли, к счастью.
– К счастью… – повторила жена, и почему-то тяжело вздохнула. – Иди за водой, я порядок наведу!
– Есть порядок в танковых войсках! – ответил я бодренько, и, подхватив громыхнувшие вёдра, с облегчением вышел на улицу.
Деревенская изба пугала меня навязчивым одиночеством и неустроенностью. Из всех щелей и пазов лезли опустошённость и печаль, оставленная здесь сгинувшим в небытии временем. Печаль ушедших поколений…
Колодец в десяти шагах от дома, возле притулившейся рядом сгорбленной ветёлки, дохнул на меня нерасплёсканой глубинной свежестью и влагой. Короткое ёмкое слово, брошенное по-ребячьи туда, вниз, на самое дно, отшвырнутое далёким зеркалом воды, гукнуло возле уха и растворилось в начинающем вечереть воздухе.
Колодезная вода в пристёгнутой цепью высокой бадье была настолько хрустальной и притягательной, что я, не удержавшись, припал губами к жестяному ободу и до ломоты в зубах пил и пил, втягивая разламывающее в каждом миге отражение лица, так похожее на моё, но от этого более чужое и отстранённое.
Таким удручённым и грустным своё лицо я никогда не видел. В дом возвращаться не хотелось, но надо было помогать жене обихаживать приютившее нас жилище, и я включился в хлопотливую, непривычную для меня, но необходимую работу.
До полного порядка было ещё далеко, когда жена, отложив мокрую тряпку, сказала «Хватит!», показывая на окно, в которое, насупившись, недружелюбным взглядом угрюмо оперся припозднившийся вечер.
Не выдержав пристального внимания надвигающейся ночи, я вышел на улицу покурить. Тишина и безлюдность ошеломляли, заставили сжаться в неизъяснимой тревоге ещё не старое, но уже и немолодое сердце: что-то будет с нами?
А с нами ничего не случилось. Действительно – утро вечера мудренее.
Непривычно рано постучала в стекло, то ли из любопытства, неистребимо живущего в каждой женщине, то ли из желания познакомиться с «приезжими», соседка. Дом её стоял через огород с нашим.
Входя в дом и увидев, что для нас утро ещё не наступало, она начала с причитаний:
– Вот мы, деревенские, какие! Люди ещё спят, а тута – нате вам! Дурочка, да и только! Вы уж меня простите! Я-то по своей глупости думала – пойду к ним (это она о нас), молочка с фермы парного принесу в гостинец, а то, что они в городе одно снятое пьют, помывки… – Маруся, так назвалась женщина, поставила на стол алюминиевый жбанчик литров на
Маруся бочком выскользнула в дверь, мы так и не успели поблагодарить её за гостинец.
Утро светлое, ясное. Солнышко румяное, краснощёкое, как справная деревенская девица, заглянув в низкое оконце, с удивлением рассматривало нас, таких незнакомых, таких нелепых в растерянности перед новым наступающим днём.
С чего начать? Хорошо ещё, что от бабы Веры остался рукомойник.
Поторкав несколько раз латунный стерженёк, я кое-как умылся, и, пока жена приводила себя в порядок, стал готовить завтрак, справедливо решив, что все дела надо начинать с утреннего чая. Но вскипятить в электрическом чайнике воду оказалось не так-то просто. Чайник только-только начал робко попискивать, как в переднем углу, возле икон, промелькнула короткая вспышка, и чайник замолчал.
Пробки перегорели.
В хозяйстве, конечно, можно всё найти, но подходящей медной проволоки тоненькой, не толще конского волоса, для «жучка»-предохранителя, так и не нашлось.
Махнув рукой, сунул в пробки по ржавому гвоздю. И снова включил чайник. Теперь в его чреве что-то булькнуло, рвануло, и, выбросив из носика фонтанчик воды с паром, чайник умолк – теперь уже навсегда.
Вот и пригодился Марусин утренний гостинец, Молоко было ещё тёплое, парное, пенистое, отдающее чем-то детским, давно забытым …
Так началась наша новая жизнь в деревне.
2
Ничего себе – живём!
В начищенном до блеска песочком и зубной пастой самоваре, найденном на чердаке, чай выходил несравненно душистей и крепче прежнего, на электричестве.
Мне нравилось уютное ворчание самовара, щекастого и самодовольного, похожего на подвыпившего удачливого купца в красной шёлковой косоворотке с серебряной опояской. А как только самовар начнёт «деньги ковать», то есть пощёлкивать перед закипанием – вообще восторг!
Обед готовить приходилось дровами, заготовленными ещё бабой Верой впрок, на далёкое будущее. До него она не дожила, но память оставила. Топим печурку, вспоминаем бабу Веру. Печурка маленькая, дрова сухие потрескивают, горят споро. С борщами и кашами проблем тоже нет. Аппетит на воздухе хороший, без разносолов обойдёмся!
Как-то пригласила соседка Маруся нас с женой к себе в гости на день рождения. Не пойти – обидишь хорошего человека, а пойти – надо чем-то одарить. А что подарить женщине выше средних лет? Ума не приложишь! До ближайшего сельмага более десяти километров. Платочек ситцевый? Разве это подарок? Деньги? Обидеть можно.