Догони свое время
Шрифт:
– Семён, ну я ж по-дружески…
– Тогда пузырь с меня! Подай ключ! – Семён, как ни в чём ни бывало, снова продолжал крутить гайки болтового соединения опорной конструкции ветровых связей.
Слова, слова…
За слово надо отвечать. И я постепенно попривык контролировать себя и на работе, и в часы коллективных пьянок, от которых уйти невозможно, как бы тебе этого ни хотелось. Не тот случай…
Сидим, пьём. В бытовке жарко, вышли на площадку. На ветерок. Курим, цвиркая сквозь зубы ядовитую никотиновую струю.
Мне пришло в голову позволить бригаде усомниться в первенстве Семёна в столь ответственном состязании, и я пошёл в бытовку за рулеткой – глазомер дело хорошее, но против инструмента не попрёшь.
– Иди, иди! Меряй! Ты всё равно дальше своего ботинка не плюнешь!
Ухмыляясь, я стал разматывать стальную ленту рулетки:
– Сеня, ты мне друг, но истина дороже! Давай начнём по-новой!
– Давай! – Семён прижал ногой нулевую отметку рулетки, изогнулся назад, поиграл желваками скул, нагоняя слюну, ощерился, и – только вязкая тонкая струйка упала на выпуклую в натуге грудь Семёна.
Водка сушит рот, и от моей затеи самолюбие Семёна взбунтовалось:
– Неси давай стакан – я тебя всё равно сделаю!
Принёс почти полный стакан водки. Положил сверху хлеб со шматком сала:
– Пей авансом, потом как-нибудь померяемся!
Семён привычно запрокинув голову, влил в себя тёплую и от этого ещё более вонючую жидкость. Закуску бросил Полкану, нашему верному бригадному товарищу.
– Чего потом? Давай, кто дольше провисит на стропах под стрелой крана!
– Давай! – сказал я в хмельном запале и ухватился за подъёмный крюк.
– Э, – пьяно шатнулся напарник, – поперёд отца… Колюха, вира помаленьку!
«Колюхой» мы называли прикомандированную к нашей бригаде крановщицу Олю.
Оля – только что освободившаяся из мест заключения молодая баба-мужик с тяжёлым прокуренным грудным голосом. Сидела неизвестно за что, но в бригаде числилась своим парнем. Знакомясь, она, глухо кашлянув, протянула с голубой наколкой заскорузлую ладонь бригадиру, назвалась: «Кх-оля!».
Отсюда и пошло – «Коля, Колюха – хрен за ухо!»
И вот уже изогнутый кованый крюк оказался в крепких скрещённых пальцах монтажника Семёна, и трос пополз вверх.
Дьявол живёт в мелочах.
У крановщицы «Колюхи» что-то заело в механизме управления, и крюк всё полз и полз вверх и вот уже упёрся в «ограничитель подъёма», верхнюю предельную точку, выше которой автоматически отключается подача тока на подъёмный механизм.
Семён висел так высоко, что его зычное поднебесное пенье собрало со стройки всех рабочих.
– Давай, Сеня! Давай! – восхищённо кричали внизу.
В обеденный перерыв праздно поглазеть на опасный трюк пьяного монтажника кому
Вначале все веселились. Но истошный, по-бабьи всхлипывающий голос «Колюхи» заставил бригаду прийти в себя.
Рабочее место этой самой «Колюхи» – на тридцатиметровой верхотуре в застеклённой будке, похожей на скворечник, и за всю рабочую смену крановщица ни разу не спускалась вниз. Своё естество она справляла как – никто не знал.
Внизу ребята над ней подшучивали:
– Нету лучше красоты, чем поссать с высоты!
– Колюха, поссы на грудь, не могу жить без моря!
Крановщица или отмалчивалась, или гыгыкала сверху самому говорливому:
– Лезь, конец подержишь! Если ухватишь!
Смельчаков подержать «конец» у крановщицы никто не решался.
Теперь «Колюха», высунувшись по пояс из своей будки, похожей на застеклённый скворечник, слёзно кричала, забыв своё зековское прошлое:
– Ребята! Господи! Убьётся Семён! Энергию отключили!
А Семён, ещё не чувствуя опасности, болтал на высоте ногами и орал что-то препохабнейшее.
Потом стало тихо-тихо. Тоскливо поскрипывал, раскачиваясь над головой Семёна трос. До бедолаги стало доходить, что снять его с крюка никто не сможет, а висеть на руках становилось невыносимо.
Положение могла спасти только пожарная машина с раздвижной лестницей.
Прибежавший прораб, задрав голову, сперва почём зря материл Семёна, потом, спохватившись, кинулся к дежурной машине, у которой была кое-какая радиосвязь с диспетчерским пунктом.
– Маша, срочно пожарную машину! У меня ЧП! Человек гибнет! – дрожащим голосом кричал в трубку наш непререкаемый начальник. – Пожарку! Быстрее!
На другом конце эта «Маша», наверное, не сразу поняла суть дела, потому что прораб всё кричал и кричал, вытирал ладонью лицо и снова кричал зло, по-матерному.
А время всё шло и шло…
Тяжёлый глухой шлепок о землю. И выдох из десяток глоток:
– А-ай!
Толпа сначала отшатнулась, словно сверху могло ещё что-то упасть, потом все вскинули головы вверх. Но там лишь покачивался, чернея на голубом небе, немыслимо пустой, невозможно голый чалочный крюк.
Всё задвигалось, засуетилось, закружилось в бесполезном порыве.
Неожиданно дали ток, и на башенном кране горько, со всхлипами, заголосил «ревун» – звуковой сигнал опасности. Крановщица, битая жизнью и мужиками, отчаянная Оля-Коля упала грудью на сигнальную кнопку, забыв её отключить.
Семён лежал на широкой бетонной шпале подкранового пути, подвернув под себя руку, ноги его в грубых кирзовых, со сбитыми носами ботинках, мелко-мелко дрожали, словно человеку, обутому не по сезону, было так зябко, что он никак не мог согреться.
Несколько раз изо рта толчками выплеснулось что-то густое и красное, словно мой напарник Семён, перепив, выблёвывал томатный кетчуп.