Дог-бой
Шрифт:
Золотистая и черная собаки все расхаживали перед Ромочкой; видимо, что-то не давало им покоя. Обе пристально смотрели на него большими желтыми глазами. От дождя их мех покрылся как будто мелкими блестками. Ромочка любил собак, но даже он понял, что эти ничего хорошего не замышляют. Время от времени две собаки рычали и огрызались друг на друга, как будто он, Ромочка, — лакомство, которого явно не хватит на двоих. Интересно, подумал он, смерив двух огромных собак злобным взглядом, может ли собака съесть мальчика?
Схватившись за водосточную трубу, он с трудом — мешала многослойная одежда — встал на ноги. Собаки отскочили. И вдруг откуда-то из тени на другой стороне переулка вышла та собака, за которой он гнался. Она посмотрела на него, словно чего-то ждала: высоко задрав голову и низко опустив хвост. Ромочка отпустил трубу и зашагал к ней. Собака не шевельнулась. Две другие
— Собачка! — сказал Ромочка, и она едва заметно склонила голову набок.
Один из псов, преследующих его, тихо зарычал. «Его» собака зарычала в ответ, ощерив крупные клыки. Ромочка понял, что она рычит не на него, а на двух других, и сразу успокоился. Обернувшись, он увидел, что золотистая собака села и внимательно смотрит на него. Подойдя к «своей» собаке, он протянул руку. Сначала она отпрянула, как будто задумалась о чем-то, а потом, почти не шевелясь и не сходя с места, обнюхала его лицо, грудь и варежки.
Потом она еле заметно, задумчиво вильнула хвостом из стороны в сторону. Тогда две другие собаки подошли к ней, низко опустив головы, и облизали ей морду. Она тоже лизнула обеих, а потом повернулась к Ромочке и лизнула в лицо и его, мазнув по губам теплым шершавым языком. Потом она развернулась и легко и размашисто побежала за угол. Ромочка очутился на незнакомой улице, где он еще никогда не был. По тротуарам шли люди. Одни еле тащились, другие быстро неслись, то и дело оскальзываясь на льду. Ромочка ни на кого не смотрел. Он не спускал глаз со «своей» собаки. Главное — не отстать. На его щеке замерзал ее поцелуй. Два других пса по-прежнему бежали за ним по пятам, но больше не рычали и не толкались.
Интересно, что собаки ели на обед? При этой мысли у Ромочки снова заурчало в животе. Вдруг он вспомнил, что забыл свое ведерко у водосточной трубы. Как там мама говорила? «Зазеваешься — и все, пиши пропало». Он остановился было, но потом затрусил дальше.
Они еще один или два раза куда-то свернули. Обходя очередную машину, припаркованную прямо на тротуаре, Ромочка вдруг понял, что почти заблудился. Надо бы вернуться! Но дома холодно и темно, там больше ничем не пахнет — даже дядей. А потом, не успел он и глазом моргнуть, они очутились в совершенно незнакомом месте. Все, потерялся! Лучше представить себе, что у собак на обед. Перед его мысленным взором встали миски с кусочками мяса и капустой. Миски стояли рядком, а с краю — одна лишняя, для него. Но, может быть, собакам не по карману мясо кусочками? Наверное, они едят суп с картошкой и луком, сваренный на больших костях. Или куриную лапшу. Или просто картошку — горячую, от которой идет пар. Размятую в пюре, с маслом. Вдруг Ромочка вспомнил: ведь у собак нет денег! Значит, они еду воруют… или им ее кто-нибудь дарит. Он бы сейчас съел все что угодно. Котлеты! Колбасу! Пельмени! Пончики… Его рот наполнился слюной.
На улицах было полно народу. Люди возвращались домой с работы или из магазинов. Никто не обращал на Ромочку внимания, не останавливал его, не спрашивал, как его зовут. Мальчик идет по улице с собаками. С первого взгляда и не поймешь, что он здесь не главный, а, наоборот, бежит за собаками. Наверное, все решили, что он — маленький хозяин трех больших псов. Да, взрослых рядом нет, а Ромочка еще маленький и вряд ли имеет право бегать по городу без родителей, но, раз он бежит с собаками, все, видимо, сразу понимают, что он не потерялся и не заблудился.
Людные улицы закончились; три собаки и мальчик побежали по темным переулкам. Они пролезали в калитки и дыры в сетчатых изгородях, заросших бурьяном. Вдали теснились высотные дома с блестящими на солнце окнами — как вымытые тарелки в сушилке. Дальше пошли двух-трехэтажные дома без балконов: конторы, склады, заводские строения. Собаки и мальчик пробегали мимо одинаковых пятиэтажек, облицованных потрескавшейся плиткой; в неухоженных двориках между ними росли кривые березки. Из домов тянуло жареным луком и капустой. Усталые жильцы готовили ужин, переходили из одной теплой комнаты в другую, ругались, пили горячий чай или ели суп.
Они замедляли шаг только для того, чтобы перейти дорогу и обойти машины или людей, а потом снова прибавляли ходу.
В конце переулка раскинулось открытое пространство. Улицы закончились. Ромочка увидел огромный пустырь, заваленный кучами всякого хлама. На пустыре чернели странные приземистые строения: заводы и склады без людей. Три собаки остановились и закружили на месте, обнюхивая поочередно все столбы ограды.
Они по очереди протиснулись в узкую щель между кирпичной стеной и сеткой и очутились на заброшенной стройплощадке. По разбитой дороге проехала машина; мимо шли какие-то оборванцы. К стене привалился спящий человек. Его поливал дождь; от него пахло мокрой шерстью и мочой. Собаки обошли его подальше, но, в общем, словно и не замечали.
Когда «его» собака скрылась за сломанной калиткой, силы у Ромочки были почти на исходе. Протиснувшись в калитку следом за собаками, он очутился на старом дворе, поросшем кустиками жухлой травы. Посередине стояли пять корявых замшелых яблонь — наверное, когда-то здесь был сад. На фоне неба отчетливо выделялись развалины старой церкви, почерневшие и закопченные. Купол обвалился и лежал на полу, посередине.
В бывшем церковном подвале находилось собачье логово. Пришлось протиснуться в лаз и проползти по узкому каменному туннелю. Внутри было темно. Где-то повизгивали и взлаивали щенята.
Вот так и получилось: в погоне за тремя собаками одинокий мальчик бежал по обычным улицам, мимо обычных домов, мимо обычных людей, а потом пересек границу, которую редко кто переходит и даже редко кто себе представляет.
Сначала он ничего не заметил.
Ромочка ничего не видел. В нос ударило зловоние — резкое и едкое, хотя нос еще не отошел от мороза. Постепенно он разглядел, что они спустились в просторное помещение; в потолке здесь и там виднелись дыры и щели. Две более молодые собаки устроились у стены на полу и принялись чесаться и вылизываться. Когда Ромочкины глаза привыкли к темноте, он заметил, что в подвале нет никакой еды. «Его» собака затрусила в дальний угол, где на куче всякого хлама копошились четыре крошечных щенка. Ромочка подполз к куче и сел на корточки. Щенки, повизгивая, облизывали мать. Потом собака-мать легла на бок, а щенки принялись тыкаться мордочками ей в брюхо. Собака-мать смотрела на него черными блестящими глазами. Щенки возились, толкались и рычали друг на друга. Собака-мать перебирала стройными лапами. Между черными подушечками торчали пучки светлой шерсти. К щенкам она относилась очень заботливо, но строго. Сразу стало понятно, кто здесь главный. Интересно, подумал Ромочка, вкусное ли собачье молоко? Он придвинулся поближе. В животе у него заурчало. Собака не сводила с него глаз. От уютного гнездышка и от копошащихся в нем щенят веяло теплом. Лицо у Ромочки оттаивало. Он опустился на четвереньки, потом лег на живот и пополз к кормящей суке. Та басовито, властно зарычала, и он замер. Потом, отведя глаза в сторону, подполз чуть ближе. Вот он уже совсем рядом с копошащимися щенками, а их мать по-прежнему низко рычит. Ромочка осторожно втиснулся в теплое гнездышко и зубами стащил с рук заледеневшие варежки.
Нос оттаял, и он уловил щенячий запах — теплый, сладкий, молочный. Щенки все сосали и сосали молоко и никак не могли насытиться. Ромочка почувствовал и запах матери — тоже сладкий и какой-то успокаивающий. Он не двигался с места, только дрожал всем телом. Собака-мать продолжала тихо рычать, но тоже не шевелилась. Она не рычала, а как будто ворчала на него. Ворчала совсем не сердито — как будто не гнала его прочь, а просто велела хорошо себя вести. Вот Ромочка и ждал, стараясь показать ей, какой он воспитанный мальчик. Наконец, мать перестала рычать и принялась вылизывать щенят. Она и Ромочку лизнула в лицо. Язык у нее был теплый и мокрый, сладкий и кислый. Ромочка облизал губы. У ее слюны был явственный, хотя и слабый, молочный привкус. С трудом согнув в локте замерзшую руку, Ромочка потянулся к ее брюху и попробовал оторвать от нее одного крепко присосавшегося щенка. Тот извивался и недовольно скулил. Пришлось ухватить его и второй рукой. Наконец, обжору удалось оторвать от источника молока. Щенок взвизгнул и, извернувшись, тут же подполз к другому, свободному соску. Ромочка, извиваясь, подполз ближе, зарылся холодным носом в шерсть матери-собаки, охватил губами липкий сосок и глотнул теплого молока. Жирное, сладкое, оно приятно согревало горло и желудок.