Дочки-матери

Далин Макс Андреевич

Меня ждал Котик. С пластиковой торбочкой и ноутбуком. И его белокурая грива перевязана сзади ленточкой, как хвост у жеребенка.

И его тут появление мне резануло ударом ножа в сердце.

— Ты что тут делаешь! — кричу. — Тебе что, жить надоело?!

А он улыбается и мотает головой.

— Луис, — говорит, — я тут случайно слышал, что тебе пилот нужен. А я как раз больше всего люблю эти «Легионеры». Соскучился по ним, понимаешь. Ты меня возьми, пока лучше не найдешь, ладно?

— Ты сумасшедший, — говорю. — Просто псих и не

лечишься.

А он кладет ноутбук на землю, прижимает руки к груди, смотрит на меня хитренько и весело и говорит:

— Ну шкип, ну пожалуйста! Я буду пахать — ну день и ночь, вот увидишь!

Тогда я опустила трап и отперла люк.

— Заходи, — говорю. — Ты сам не знаешь, что творишь.

— Нет, — говорит. Нежно. — Знаю.

Я в звездолете поняла, почему его зовут Котик. Он осматривался точно, как кошка или как мангуст. А мне хотелось любоваться им. Но просто любоваться не вышло, потому что я заметила у него на шее, из-под воротника, длинную красную полосу. След от ремня или от куска кабеля, к примеру. Здорово.

— Стой, — говорю. — Это что?

Он ужасно смутился, говорит: «Ничего», — и тянет воротник вверх.

— Как это — «ничего»? — говорю. — А ну покажи.

Так, наверное, не следовало делать, потому что это выглядело ужасно бесцеремонно, но я вытряхнула его из рубашки. Он оказался гораздо сильнее, чем девушка его комплекции, но сопротивлялся довольно условно. И то, что я увидела, меня здорово вывело из равновесия.

— Так, — говорю. — Работа Чамли?

Пожимает плечами. Говорит в сторону:

— Ну… так.

— Ты поэтому ушел? — говорю.

— Ну, вроде, — говорит, — и поэтому тоже. У всех есть свой предел, понимаешь? Мой номер шестнадцатый в этой стае, конечно, и я, как принято считать, для Чамли боевой трофей и личное имущество — но и я так больше не могу. Достало.

И в глазах у него вдруг появляется такой острый огонек, какого никогда не бывает у киногероев. Как у Козерога. Мне это, наверное, должно было показаться вульгарным, но не показалось.

— Ладно, — говорю. — Снимай все остальное, а я принесу аптечку.

И он говорит: «Да брось, фигня», — но раздевается. А я беру обезболивающий бальзам и начинаю приводить его в порядок. И он сначала говорит: «Легче, блин!», и сжимает кулаки, потом: «Луис, кончай, щекотно!», и пальцы у него разжимаются, а потом: «Луис, ой, какого ляда ты делаешь!» — хихикает и краснеет.

А меня вдруг занесло. Я вспомнила все, про что читала, и что видела в кино, я вспомнила, чему меня учила Хэзел, о чем болтали другие девушки и даже о чем говорил Рыжий. И практически использовала эту информацию процентов на девяносто восемь.

И потом он открыл глаза, посмотрел на меня растерянно и спросил:

— Луис, а что это было?

А мне сделалось ужасно неловко, я одной рукой прикрыла то, что называю грудью, а другой — все остальное, и говорю:

— Ну… так.

А Котик говорит:

— Этого

быть не может. Это магия какая-то. Чудо господь явил. Или, может, это у меня парапсихические способности прорезались, вроде ясновидения. Надо же, а я думал, у меня совсем крыша потекла, раз захотелось к мейнцу в экипаж напроситься по доброй воле, да еще после таких его слов…

И я поняла, что сейчас задохнусь, и мне стало смертельно страшно, и я почувствовала себя невероятно беспомощной, потому что я совершенно не хотела его обманывать, и я пробормотала какую-то несусветную бессвязную глупость, что я, конечно, самая страшная в их мире женщина, и что я — мутант несчастный и уж точно не та женщина, на которую такой ангел, как Котик, может смотреть с каким-то интересом, и еще что-то — но Котик прижал палец к моим губам.

И говорит:

— Слушай, Луис. Может, ты и мутант, но это ничего не меняет. Ты, совершенно точно, не самая страшная женщина на Мейне, я знаю, о чем говорю. Но ты, уж точно, единственная на Мейне женщина, которая не стала меня гнать, когда я пришел, и я, видишь ли, теперь хочу остаться. Да и вообще, ты — женщина. Достаточно, я бы сказал. А те красотки, о которых ты говоришь — на их счет я бы усомнился. Я тут много всего видел. Ты ведь ничего не знаешь о моей поганой жизни.

— Я, — говорю, — просто жутко боюсь, что с тобой что-нибудь случится. Я тогда убью Чамли, но что это изменит. Я больше не хочу, чтоб умирали люди, которых я люблю.

А Котик обнял меня крепче, чем любая девушка, улыбнулся и сказал:

— Мы с тобой отобьемся от кого угодно. Я тоже умею драться. Ты веришь?

— Верю, — говорю. И я вправду верю, потому что у него в глазах эти острые огоньки бойца. — Конечно, верю.

Утром мы проснулись очень рано. Все еще розовое было от зари, и космодром был совершенно пустынный, как заколдованный город, потому что тут люди живут, в основном, по ночам, а на рассвете спят.

Но я привыкла рано вставать еще на Аллариа, а Котик не привык спать ночью и поэтому к рассвету выспался.

На нашей новой машине оказался дивный водоочиститель, поэтому уж мы могли себе позволить душ и все блага цивилизации. А потом я увидела, что Котик зашвырнул в угол свою рубаху в серебряных розах и блестящие штаны и надел рабочий комбез и куртку из своей торбочки. И волосы снова завязал ленточкой. И стал похож не на звезду экрана и героя-любовника, а на старшеклассника на практике. Правда, тоже киношного.

— Жаль, — говорю. — Раньше было красивее.

— Прости, Луис, — говорит. — Просто, кажется, так сейчас будет лучше.

И я, глядя на него, подумала, что глупо постоянно ходить в скафандре, что еще надеть шлем — и вид будет совсем как у ипохондрика, который чужого мира боится до одури. Хотела снять, но Котик сказал:

— Не снимай, пожалуйста. В нем надежнее.

— Ага, — говорю. — Будто я боюсь болезнетворных микроорганизмов.