Дочки-мачехи
Шрифт:
Свиридов не стал слушать продолжения гневной речи Склярова: он просто рассмеялся – беззвучно и горько.
...Что ж, вот теперь в самом деле все. Главный свидетель обвинил в убийстве его, Владимира, и даже великолепное красноречие Евстафьева не поможет здесь, в вотчине Кашалота, где все судьи если не куплены, то настроены благожелательно к обвинению, благо оно, это обвинение, представляет интересы одного из самых могущественных людей города. Слушать последующее словоблудие не имеет смысла: все равно его вина будет доказана.
Свиридов
Но тут он увидел пылающее яростью красное лицо и шею Фокина, который, несмотря на жару, оделся во все черное... Увидел бледное, твердое лицо Евстафьева и его уверенный – даже теперь! – прямой и невозмутимый взгляд... Затем Владимиру попался на глаза Мосек, сидящий недалеко от Афанасия и рассматривающий все происходящее какими-то широко расширенными, словно удивленными, водянистыми глазами – и Свиридов устыдился мгновенного приступа малодушия.
За него борются, а он вздумал выкинуть белый флаг! И это после всего, через что он прошел!
Свиридов выпрямился и холодно, с любопытством, но без всякой злобы пристально посмотрел на Алису, которая продолжала говорить что-то, почти не шевеля едва тронутыми светлой помадой губами...
* * *
Адвокат Евстафьев был в недоумении.
Ему было совершенно ясно, что это дело, ведущееся безобразно, с многочисленными правовыми и процессуальными нарушениями, с дырами и замалчиваниями в протоколировании, – что это дело может в его нынешнем течении прийти только к одному, и вполне закономерному, финалу – Свиридов будет осужден.
...Только какие-то неумолимо веские, неопровержимые улики могут изменить ход процесса.
– Ну что? – спросил у него вошедший в кухню Мосек (Евстафьев поселился у брата, в его большой, пустой и безалаберной холостяцкой квартире). – Думаешь?
– Думаю. И думаю, что дело скверно. Вот чертова баба, мать ее!
Мосек покачал головой:
– Да, я не ожидал от нее такого. И причем... причем как убедительно она говорила! Как выпутывалась из самых твоих ловких... уловок. Если бы она с таким убеждением свидетельствовала в его пользу, то... наверно, эти тупоумные судьи и присяжные ей бы поверили. А тут... тут я едва сам не поверил в то, что именно Свиридов убил Котову. В состоянии аффекта, при смягчающих обстоятельствах, но убил!
– Они не учтут смягчающих обстоятельств, – сказал Евстафьев тоном, которым строгий отец говорит бестолковому сыну, что решенная тем задачка не сходится с ответом.
– Да какие там смягчающие обстоятельства, если они закрыли глаза даже на то, что сама Лена сказала... Ведь она сказала, что не Свиридов стрелял в нее! Сказали, что, дескать, она не отдавала себе отчета... неадекватное состояние...
– Если бы это дело слушалось в Москве, я бы задействовал все свои
– Что – если бы?
– Даже если бы он в самом деле был виновен.
Мосек вздрогнул и, заморгав, проговорил, заглядывая в лицо брату:
– А ты что... уже сам начал сомневаться, что он...
– Да нет. Конечно, нет, – устало прервал его Евстафьев, – но просто меня раздражают эти тупые судебные рожи, у которых все давно запрограммировано, которые лишь делают вид, что пытаются уяснить себе ход процесса, но на деле мечтают только об одном: скорее бы сказать «виновен» и откинуться бы в холодок ничегонеделания.
В этот момент раздался звонок в дверь.
На лице Моська промелькнуло что-то напоминающее недоумение, потом оно перешло в легкое беспокойство, ну а затем он принужденно рассмеялся: вероятно, вспомнил анекдот про казаха Джумабая, рассказанный ему Фокиным примерно в такой же ситуации.
– Кто это может быть? – сухо спросил Павел.
– Понятия не имею... – Маркин взглянул на часы. – Половина десятого... Нет, я никого в этот час не жду.
– Все равно – иди открывай.
Слава боязливо поежился и сказал:
– Дай-ка твой «ствол» на всякий пожарный.
Адвокат извлек из пиджака газовый «ПМ» и, протянув брату, заметил:
– Я предпочел бы, чтобы открыл Свиридов, как в тот раз, про который ты мне рассказывал... когда с неофициальным утренним визитом пожаловала гражданка Котова А Эн.
– Н-да... предпочел бы, – пробурчал Мосек и пошел открывать дверь.
Впрочем, его тревоги оказались безосновательными: на пороге стоял не злобный лысый гоблин с арсеналом огнестрельного оружия и не гражданин милиционер с ордером на обыск в квартире и на арест ее хозяина.
А всего лишь средних лет растрепанная женщина, с какой-то авоськой в неухоженной красной руке, в бесформенном и безвкусном платье в цветочек. Из-под платья виднелись полные ноги в варикозных венах.
– Маркин здесь живет? – проговорила она довольно неприятным густым голосом, сиплым и потому имеющим почти мужской тембр.
– Здесь?
Баба подергала свободной от авоськи рукой за рыжие космы и, почему-то басовито захихикав, таинственно понизила голос и проговорила, заговорщицки подмигнув Моську:
– Брательник-то дома?
– А вы кто? – подозрительно спросил Слава, лелея за спиной символ гостеприимства – газовый пистолет системы «макаров».
– Я к вам по делу, – сказала женщина, – очень важному. Пропустите.
– По какому делу? Ты соседка, что ли? Я тебя затопил?
– Ты не понял, – совсем уж зашептала женщина. – Я по другому делу. Тому, что сейчас ведет твой брат. Он же адвокат Евстафьев, так?
Больше она ничего сказать не успела: Мосек в лучших традициях Свиридова – с неожиданной для самого себя силой и сноровкой схватил ее за руку и буквально затащил в коридор, прежде чем та успела протестующе просипеть: