Дочерь Божья
Шрифт:
Кардинал ответил долгим тяжелым взглядом. Потом произнес:
— Прошу вас, продолжайте.
— Все началось с подросткового любопытства, — вздохнул Морген, — примерно через два месяца после того, как стали прибывать грузовики с награбленным, тринадцатилетний паренек по имени Йоганн Хоффер, катаясь на лыжах неподалеку от Альт-Аусзее, слишком близко подъехал к шахте Хаберсам. Его застрелили. На следующее утро, около четырех часов, я открыл дверь юному сержанту СС по имени Вилли Макс, которого потрясла смерть Йоганна. Он был свидетелем того, как это произошло. По его словам, из спортивного интереса — два лейтенанта просто решили попрактиковаться в стрельбе по местным. Юный немец, умоляя об отпущении грехов, рассказал мне о Тайном Мессии. Всю дальнейшую жизнь я сожалел, что мне довелось выслушать эту исповедь, но тогда я должен был что-то сделать… Эсэсовцам было запрещено заходить в деревню, и мне через сержанта удалось добиться разрешения провести мессу
Напуганные вояки потихоньку разговаривали с Моргеном о том, как бы им ускользнуть отсюда в темноте. Не один человек уже просил его раздобыть гражданскую одежду для побега. И никто из них толком не представлял, что же именно они охраняют. Эта тайна была доверена лишь избранным, в числе которых оказался и юный сержант, пришедший к Моргену за отпущением грехов.
— Как-то вечером после исповеди мы с Вилли Максом проскользнули от бараков ко входу в шахту. Огромную пещеру превратили в настоящую крепость. В многочисленных нишах вдоль коридоров было сложено оружие, боеприпасы, взрывчатка и мины-ловушки. Мне показали, как все заминировано, чтобы при необходимости вызвать взрывом обвал, блокирующий вход. Войдя со мной внутрь, сержант поручился за меня, и меня впустили без вопросов. Моя просьба об экскурсии по шахте была выполнена незамедлительно… Мне это удалось, Ваше Преосвященство, — сказал Морген, пересиливая гнев и отвращение от таких воспоминаний, — потому что, как вы знаете, многие из нас в церкви, особенно антисемиты, слишком уж ревностно служили рейху и его целям. — Не обращая внимания на недовольный вид Брауна, Морген продолжал: — Мне не хотелось верить сержанту, но когда мы открыли самодельный склеп и я увидел своими глазами золотой ларец Страстей Софии, ее плащаницу и все документы, сомнения отпали и я преисполнился священного ужаса. Затем часовой вернул ларец на место, открыл потайное отделение и достал оттуда пакт, подписанный Гитлером и Папой Пием XII… Когда я прочел эту Папскую концессию, — сказал священник, глядя в глаза Брауну, — я почувствовал, как вера во мне схлопнулась в точку, и я потерял контроль над собой. — Морген медленно покачал головой, как будто эти события полувековой давности все еще заставляли его страдать. — Я видел себя как бы со стороны, словно моя душа уже покинула тело. Все происходило так, будто я не контролировал собственные кулаки, когда они устремились к бледной шее часового. У меня было такое ощущение, что моими руками управляет высшая сила. Снова и снова я бил его, пока он не свалился на пол, оглушенный и окровавленный. — Дыхание Моргена стало частым и глубоким, как будто эта история произошла с ним только что. — Потом я протянул руки к ларцу и услышал за спиной окрик: «Стоять!» Я повернулся и увидел сержанта, благодаря которому оказался здесь. Он держал штатный «люгер», направленный мне в грудь… «Стреляйте, — сказал я, — я готов к смерти». Но сержант покачал головой и ответил: «Нет, вам нужно уходить». Я повернулся и увидел, что двери убежища закрываются сами собой, приводимые в движение скрытым в стене механизмом. Я повернулся, чтобы взять ларец, но сержант буквально выдернул меня оттуда, и дверь закрылась. Он спас мне жизнь. Если бы не он, я оказался бы в ловушке за дверью… Иногда я жалею, что этого не произошло, — печально сказал Морген. Его руки тряслись, когда он взял чашку. — Сержант сказал мне, что даже внутри убежища были секретные механизмы и ловушки, которые убивали любого, кто пытался похитить сокровища Третьего рейха… Вдалеке раздались голоса, и я понял, что остаться в живых, чтобы успеть поведать миру о том, что я видел, может оказаться сложнее, чем убедить мир поверить мне. Сержант отвлек их внимание, и мне удалось бежать из шахты, но, к сожалению, я не смог убежать от погони.
Морген замолчал, в очередной раз борясь с искушением открыть тайну, но вновь взял себя в руки. Он был благодарен, что его собственный незаконнорожденный сын избежал ужасов войны, и молил Бога о прощении заблудшего священника за проявленную слабость, зачавшую его. А также за гордость, которую он испытывал каждый день, глядя, как его сын становится из мальчишки мужчиной.
В Альт-Аусзее было подлинной пыткой смотреть в глаза мальчика, который называет его «отец», и не иметь возможности открыть, сколько в этом слове правды. Он очень хотел бы рассказать ему, но знал, что должны пройти годы, прежде чем сын сможет принять правду — его отец был не бравый оберлейтенант, павший смертью храбрых в боях с польскими варварами, а обычный деревенский священник, который
Морген вспоминал постоялый двор у озера, которым управляла Анна в отсутствие мужа. Крутые скаты крыши, сверкавшие в первых лучах восхода. Он вспомнил, как день за днем предавался фантазиям, в которых он снимает с себя постриг, женится на Анне, они вместе растят сына.
И вновь напоминал себе, что уже состоит в браке со Святой Церковью — даже если высокопоставленные персоны шли на подобные компромиссы ради неких «высших целей». Он не отрицал, что его сын был плодом сладостного греха, за который отцу Моргену следовало молить о прощении.
Он отвлекся от воспоминаний о постоялом дворе Анны и мыслях о собственном сыне.
— Так куда вы бежали, отец? — напомнил Браун.
— Куда? — Морген стряхнул остатки грез. — Я бежал в небольшой каменный коттедж на южном берегу озера, где меня ждал Якоб Йост.
Сердце Моргена камнем ухнуло вниз. Он так задумался о своем сыне, что ненадолго утратил контроль.
— Вот видите, — радостно воскликнул Браун. — Сумели же вспомнить что-то новое. — Он широко улыбнулся. — И кто у нас этот Якоб Йост?
Подловленный на обмолвке. Морген понимал, что ему остается только рассказывать правду, стараясь, насколько возможно, избегать деталей.
— Йост был связан с Сопротивлением, — сказал Морген. — Я говорил с ним вскоре после первой исповеди сержанта. Я надеялся, что Якоб сумеет передать секрет американцам, а через них и всему миру. Я знал, что он сделает это даже ценой собственной жизни. Я почти добрался до него, когда эсэсовцы меня подстрелили. Ранение было легким, но сильно сбавило мой темп, так что они бы меня взяли, если бы не Промысел Божий. — Брови кардинала взметнулись вверх так, будто он не читал всего этого в досье. — Американцы вели наступление через нашу деревню, и один из артиллерийских залпов пришелся вместо их цели на лед озера, прямо между мной и эсэсовцами. Снаряды легли ближе к ним. Я навсегда запомнил, как взрывы раскалывали лед, вздымая в воздух огромные глыбы, которые сбрасывали людей вниз в темно-зеленую воду. Потом льдины легли обратно, будто кто-то собрал огромную головоломку, и все было кончено… Я добрался до коттеджа, где меня должен был ждать Йост. Но когда я поднялся на порог, вместо Якоба дверь открыл высокий человек в форме эсэсовского офицера — ее ни с чем не перепутаешь. Я повернулся бежать. — Голос Моргена дрогнул. — И он выстрелил мне в голову.
Последняя фраза священника повисла в тишине. Сверкание зимнего дня стало меркнуть, сменяясь закатом. Мужчины сидели молча, глядя на заходящее солнце, чтобы не встречаться взглядами друг с другом. Когда Браун нарушил молчание, его голос казался отголоском далекого эха:
— Отец, я представляю себе чудовищную нагрузку, которую вы испытываете, вновь возвращаясь к этим воспоминаниям, и хочу сказать, насколько они важны для нас, а особенно любые новые подробности… — Он сделал паузу, подыскивая правильные слова. — Однако есть еще один важный вопрос: вы не помните, в которой из сотен соляных шахт в этой местности находилась рака Тайного Мессии?
Морген приложил все усилия, чтобы создать у кардинала впечатление честно вспоминающего человека.
— Нет, Ваше Преосвященство, боюсь, это одна из тех деталей, которые я навсегда упустил после ранения.
Он солгал.
12
Сет Риджуэй лежал на спине, уставившись пустым взглядом во тьму на потолке. Как обычно, простыни были обмотаны вокруг тела и скручены, как веревки, а одеяло бесформенным комом валялось в ногах. Снова он стер ладонью со лба и верхней губы выступившую испарину. Потом вытер руки простыней и повернулся, пытаясь устроиться поудобнее и заснуть.
Сон не шел. Перед глазами по Тони Брэдфорду бегали крысы, рвали зубами его плоть, им на смену приходила Ребекка Уэйнсток — она хваталась за горло, которого уже не было.
Сет повернулся и лег на бок. Закрыл глаза. Но всякий раз, едва он закрывал глаза, в его сознании снова всплывали лица смерти. Ему удалось нормально заснуть только один раз в тот вечер, когда он вернулся с картиной. Вскоре его сны сменились кошмарами.
В своих кошмарах он видел себя спящим. Потом кто-то включал свет. Сет открывал глаза и оказывался на полу в подсобке философского факультета. Над ним парил Тони Брэдфорд.
«А ну, вставай, ленивый ублюдок, — кричал на него Тони. У него было багровое, перекошенное от злости лицо. Когда он кричал, вены на его шее вздувались, как толстые канаты. — Поднимайся и живо читать лекции!»
Слова Тони звучали все громче и неразборчивей, а свет, льющийся с потолка, становился все ярче и ярче. Сет закрывал глаза, чтобы уберечься от этого света, но тот продолжал жечь сквозь веки.
Потом боль рвала ему грудь и бока, и он оказывался на улице. Сбытчик уже стоял с «узи» на изготовку. Первая автоматная очередь кроила лицо Сетова напарника. Вторая приходилась Сету в грудь, бросала наземь и разворачивала, цепляя спину и бок.