Дочь Сталина
Шрифт:
— А могу ли я стать католичкой?
Но тут ничего нельзя было поделать. Ранее Светлана узнавала, может ли она креститься по католическому обряду, но ей сказали, что она уже крещена по православному обряду и не может креститься дважды.
Ольга вспоминала: «Я не знала, что идет пропаганда против русских. Я не знала, кем был мой дед. Я не знала, что быть в разводе — это какая-то проблема для женщины, особенно, если отец ребенка не появляется годами. Я не знала всего этого. Я просто чувствовала злобу. В классе на меня обращали внимание, отходили в сторону, приводили в замешательство, смеялись, задевали со всех сторон… Я в самом деле была умным ребенком и любила учиться, но я была очень, очень стеснительной и боялась всей этой обстановки. В те дни я терпеть не могла ходить в
Однажды утром Ольга, которой недавно исполнилось десять лет, сбежала из дома. Приготовив завтрак, Светлана пошла будить ее, но дочери не было в постели. Ольга оставила записку: «Мамочка, я ушла из дому. Встречай меня в среду возле автобусной остановки. Прости меня, но я должна идти».
Светлана была в ужасе. Прямо в домашнем халате она бросилась на улицу и начала стучаться в двери соседей. Нет, ее дочери нигде не было. Автобус в Нью-Йорк останавливался за углом, на главной улице. Куда же могла отправиться Ольга? Один из соседей сел в старый «олдсмобиль» и, ободряюще махнув ей рукой, отправился на поиски девочки. Светлана позвонила в полицию и сообщила об исчезновении дочери безразличному полицейскому. Она была в панике: должна ли она искать дочь? Или сидеть и ждать? Не была ли она «слишком суровой к ее независимой натуре, слишком требовательной?» Позже, вспоминая об этом происшествии, Светлана сказала, что «перепугалась до потери сознания».
Вскоре раздался стук в дверь. Сосед Светланы, широко улыбаясь, стоял на пороге, сбоку выглядывала Ольга. Она держала в руке букет нарциссов и робко протягивала его матери. Сосед нашел ее в магазинчике, где девочка покупала блокнот и карандаш. Ольга бросилась к матери на шею и сказала, что больше никогда не будет убегать.
Но Светлана задумалась о том, что ее уединенная жизнь не подходила такому активному и общительному ребенку как Ольга. В то же время она совершенно неожиданно стала получать очень плохие табели успеваемости из школы Стюарт. Светлана говорила друзьям, что ее яркой дочери нужно «больше свободы и более неформальное окружение». Им надо переехать, они найдут другой дом.
Светлана понимала, что друзья считают, что эта страсть к переездам связана с ее эмоциональной нестабильностью, и некоторое время она и сама так считала. Но теперь в ее сознании мотивом для переездов стало образование дочери. Тем не менее, по детским воспоминаниям Ольги, они переезжали каждый ноябрь — то есть, в том месяце, когда мать Светланы покончила с собой. Это была самая огромная из ее потерь, которая до сих пор отзывалась мучительной болью. Этот месяц, по словам дочери, ассоциировался у Светланы «со смертью, умиранием, гибелью всего». На самом деле они часто переезжали весной, но в детском сознании сильнее отпечаталась скорбь матери как причина, по которой они снимались с места. Это было, конечно, интуитивное понимание, которое часто бывает у детей. Светлана направила все свое беспокойство на судьбу дочери. Это была единственная сфера, где она могла хоть что-то контролировать.
Глава 29
Современные джунгли свободы
К счастью для Светланы, зимой 1981 года ее подруга Роза Шанд переехала с семьей обратно в Нью-Йорк. Светлана вскоре приехала к ним, поскольку ей не терпелось снова познакомить Ольгу с Розой. Она сказала Розе, что ей хочется поводить дочь по галереям и музеям большого города, как когда-то она водила своих детей в Москве.
Главная теологическая семинария выделила Розе, ее мужу Филипу и двум ее дочерям квартиру в неоготическом здании восемнадцатого века, построенном из серого камня и находящемся на Девятой улице. Потолки высотой в двенадцать футов создавали впечатление старины, все помещение напоминало пещеру, центром которой являлась кухня, где Роза оклеила почтовыми открытками все шкафчики. Приехав к Розе, Светлана осела на кухне, где они пили чай и — иногда — водку и продолжали свои разговоры о вере, литературе и детях. Глаза Светланы все время останавливались на стеклянных дверцах шкафчиков. «Шкафчики со стеклянными дверцами, — сказала она, — были на кухне, где я выросла. Я и не рассчитывала увидеть что-то
Прошло почти десять лет с тех пор, как Роза последний раз видела Светлану. Хотя и прибавив в весе, Светлана все еще оставалось красивой, особенно когда улыбалась. Ее голубые глаза сверкали, а руки летали в воздухе, подчеркивая слова. Роза была удивлена, когда увидела, как Ольга командует матерью. Она думала, что с дочерью Светлана была одновременно «чрезмерно заботливой и твердой как сталь». Светлана говорила ей: «Не перебивай меня!», но через мгновение обе начинали хихикать, обняв друг друга.
Светлана приезжала к Розе так часто, как только выдавалась возможность. Они обедали в столовой при свечах. В один памятный вечер, открывая бутылку шампанского, Филип не мог вытащить пробку, и Светлана забрала у него бутылку. К восторгу всей семьи, она быстро открыла ее, и шампанское хлынуло в подставленный бокал. Светлана объяснила: «(Мой) отец потратил много времени, чтобы научить меня делать важные вещи».
Неожиданно Светлана начала рассказывать о своей любимой Москве. О «маковках церквей в снегу, о тихой вечной красоте маленьких кладбищ, о сверкающей ледяной красоте морозного дня» и о маленькой изысканно украшенной церкви, которую она видела, выглядывая из окна своей квартиры в Доме на набережной. Дочь Розы Кристин села за пианино и начала наигрывать тему из «Доктора Живаго» в аккомпанемент рассказам Светланы. В результате в темной, освещенной только свечами комнате глаза были на мокром месте не только у Светланы.
Светлана и Роза много бродили по зимним нью-йоркским улицам вместе с Ольгой. Они заходили в книжные магазины, музеи, посетили Статую Свободы. Когда они бывали в городе в воскресенье, обязательно ходили на службу в местную епископальную церковь. Также они бывали на концертах в разных местах, что заставило Светлану с ностальгией вспоминать о том, как она ходила в московскую консерваторию со своим сыном Иосифом — она почти видела его сидящим рядом с ней. Как странно повернула судьба, что теперь, в Америке, рядом с ней сидит Олюшка. Однажды Владимир Ашкенази послал Светлане контрамарки на его концерт в Карнеги-холл, и Роза узнала, что он ее друг, которого Светлана не видела шесть лет. После того, как Ашкенази стал невозвращенцем в 1963 году в результате длительного давления со стороны КГБ, который пытался заставить его быть осведомителем, он жил в Исландии и Швейцарии. Светлана также встретила еще одного друга — Мстислава Ростроповича, который стал невозвращенцем в 1974 году и, как и она, аннулировал свое советское гражданство в 1978 году, чтобы иметь возможность говорить об отсутствии свободы на Родине.
В мае Роза посмотрела замечательный новый фильм «Обломов», вышедший в Советском Союзе в 1979 году. Ей показалось, что он снят специально для Светланы. Она позвонила подруге и сказала, что та обязательно должна приехать в Нью-Йорк, чтобы посмотреть этот фильм. Светлана сказала, что в студенческие годы она знала актера Олега Табакова, играющего в фильме главную роль, и режиссера Никиту Михалкова. Михалков выдерживал советскую цензуру, снимая лирические фильмы о смене сезонов в Москве — фильмы, в которых не было людей.
Отправив Ольгу прогуляться в Вилледж с мужем Розы, они со Светланой отправились в кинотеатр на дневной сеанс. Фильм начался сценой, где ребенок просыпается, пробегает через теплую кухню и, радостно перепрыгивая через ступеньки, попадает на поляну с летними цветами, пронизанными солнечным светом. Светлана немедленно перенеслась на кухню в Зубалово, где няня Александра Андреевна мыла ее в цинковой ванне, подливая горячую воду из бака, дрова трещали в огне, и комната наполнялась паром. Она до сих пор помнила теплые полные руки няни. Мать Светланы всегда была занята чем-то более важным. Когда фильм закончился, и занавески стали закрываться над титрами, Светлана сидела молча, замерев, как каменная. Они с Розой просидели в пустом темном кинотеатре почти час. Светлана плакала. Для Розы это был в каком-то смысле преобразующий момент: «Я знала: это был совершенно иной жизненный опыт. Это было больше, чем мое восприятие искусства. Это была Россия, или Светлана, или в корне отличная духовная природа человека».