Дочь солдата
Шрифт:
— Ах, что тут понимать! — Верка, унимая бившую ее дрожь, покусала губу и дернула плечом с досадой. — Нет вам никому до нас с тетей дела, только и всего. Ведь Николая Ивановича нет, зачем же мы… правда?
Петр Петрович помаргивал. Дунет на стекла очков, потрет платком и опять дунет. И это почему-то еще больше ожесточало Верку.
— Вам трудно… — Он опустил голову. — Большое горе! Для всех нас утрата.
— Мы с тетей, к вашему сведению, на участие не напрашиваемся, — вспыхнула Верка, не спуская с Петра Петровича горящих глаз. — Не трогайте вы дядю…
Она закрылась локотком и бросилась прочь…
Развилка дорог. Росстань.
Идти прямо — попадешь домой.
А что там, дома? И есть ли теперь он, дом?
Верка не раздумывала. Свернула с прямой дороги.
Кое-где кресты кладбища иструхли, покосились. Могилы затравели, сравнялись с землей.
Глушь. Тишина.
Тишина, тяжелая, как свинец. Она давила. Она тисками сжимала горло.
Ой, та, знакомая птичка!
— Уи-ти-ти! Уи-ти-ти!
Белый лобик, траурный воротничок, оранжевые перья в хвосте…
К могиле Николая Ивановича и его отца расчищена дорожка, посыпана речным светлым песком. Поблескивает перламутром обломок раковины. Такого песка много у плотины.
Свежий холмик обложен дерном. В жестянку налита вода. Рассыпаны зерна. И цветы — анютины глазки…
Полевые цветы — анютины глазки. Голубые, лиловые. Нераспустившиеся бутоны — точь-в-точь, как мотыльки, смежившие крылья…
В эти дни она вспомнила о скрипке — маленькой скрипке в запыленном футляре. И забытая скрипка-половинка сделалась для нее верной подружкой — с ней и горе можно разделить, и помечтать, лежа где-нибудь в лесу, в укромном местечке и глядя, как плывут высоко-высоко рыхлые белые облака.
Постороннему слушателю была б непонятна музыка, которая отвечала Верке. Нежно прижав скрипку щекой к плечу, она водила смычком и играла, глядя на деревья, небо и травы.
Старая ель… Ее ствол, морщинистый, серый, подернут зеленым, мягким, как бархат, мхом, кривые сучья увешаны сивыми бородами лишайников. Она вечно неспокойна, о чем-то тужит, тревожится. И Верка тужила вместе со старым деревом.
Цвикает, щебечет птичка с бурыми крылышками и белой грудкой. Она бесконечно весела, эта непоседа.
«Ж-ж-ж!»— басом трубит шмель, сушит крылья на зонтике ромашки…
И обо всем этом, что было вокруг, пела скрипка.
И не мешала она думать, певучая подружка.
Верка устремила глаза в одну точку, не выпуская из рук скрипки и понурив худенькие плечи.
И вздрогнула, пряча скрипку за спину. Вскочила с травы.
— Веня? Ты что тут делаешь? За мной подглядываешь?
— Я? — Веня пальцем ткнул себя в грудь. — Я? Н-ничего, просто так.
Потупясь, он копал босой ногой мох.
— А ты, Вера, чего на плотину не ходишь? Мы теперь там собираемся, не у амбаров. Мы сто раз на день тебя вспоминаем. В футбол играем.
— Спасибо. — Пошла. И назад не оглянулась.
Как душно дома! И воздух какой-то спертый, и тускло, хотя солнце в окнах.
Скорбно охает, зевает и крестится бабка Домна. И говорит без умолку, точит, как ржавчина железо.
— И-их, что человеку-то надо, много ли? Хорош ли, плох — земля приберет. Живешь — не оглянешься, все вроде некогда: ночь во сне, день во зле. Так за спасибо и проживешь. Работай, себя не жалеючи, а смерть примешь в чужом углу: свое-го-то не нажил. И-их, господи, научи, как исчислять дни наши!
Молчит тетя над неизменным шитьем — седенькая, вся в черном. Окаменела…
Глава XIX. Одры
В знойный полдень безлюдеет деревня: у всех свои, большие и малые дела. В зияющих душной теменью дверях конюшни жужжат мухи, сонно, до одури. Березы повесили зеленые косы, не шелохнутся. Под березами где-то в тени играют малыши под присмотром бабушек, детский голосок выводит окая:
— У медведя на бору грибы-ягоды беру, а медведь-то услыхал и за мною побежал!
На изгороди сохнут подмоченные газеты. Почтальон Лена Перегудова шла с почты и вознамерилась сократить дорогу, да по Долгому болоту летом и на лыжах не пролезешь — топь… Чуть Лена не утонула…
Загребая босыми ногами горячий песок, Верка бредет куда глаза глядят.
Тоскливо ей, одиноко…
Ой, Наташа!
— И я с вами, — догнала телятницу Верка. — Вы куда?
— С выгона я. — Наташа дергала концы платка. Явно не в себе, чем-то расстроена. — С выгона… Худо у нас на телятнике.
Кажется, Маня говорила, что Минька и Хилька хворают. Тогда говорила, когда дядя был болен… И это не имело тогда значения.
Низкая, с подслеповатым оконцем сарайка. У входа в железный противень налито что-то пахучее.
Их в полумраке сарая шестеро: тощих, заморенных телят. Все одинаково худы. Которые из них Минька и Хилька — не разберешь.
— От собственной бесхозяйственности терпим, — густым хрипловатым басом говорил Потапов незнакомому Верке ветеринару, узколицему, сухому, тонкому, как жердь. — Кормов, как ни жались, не хватило. Покупали на стороне. Привезли сена, и кто ведал, что в нем бациллы этого ящура! Они, дьяволы, устойчивые. Двух коров заразили. Через молоко и этих, — мотнул Родион Иванович головой на телят на полу.
Ветеринар мусолил в зубах потухшую папиросу.
— В Мексике было… — Голос у него тонкий, медлительный. — Там вспыхнула эпидемия ящура. Взмолились о помощи к богатому соседу, к Соединенным Штатам: выручайте. Ну-с, американцы вместо врачей выслали войска — расстреливать больной скот, чтобы эпидемия не перешла на их территорию. Из пулеметов косили коров сотнями тысяч. Вам же скажу: тревога у вас законная. Но забивать телят… вот этих… абсолютно ни к чему.
— За все годы, как на ферме работаю, у меня падежа не бывало, а тут… — Наташа не договорила, с горечью махнула рукой.