Дочь поэта

Дезомбре Дарья

Набережная Фонтанки, адрес непрестижный, по тогдашним меркам – так и вовсе окраина. Узкие улицы, некрашеные заборы, за ними деревянные же дома с палисадниками. Молодой человек без особенных средств живет «с предками» в скупом, неряшливом доме с вечно пьяной дворней. Жадный до смешного отец, взбалмошная мамаша, вечно переставляющая мебель из комнаты в комнату (какое-то отклонение, не иначе). Ни одного целого сервиза. Когда друзья спрашивают точный адрес, он уходит от ответа, к себе пускает только самых близких. Того же Антона, например.

Мне

кажется, таким я его и увидела впервые – в полосатом бухарском халате, легкие кудри, на голове примята ермолка, домашние туфли. Бумаги, книги возле постели, на столе. Будто хочет творческим беспорядком скрыть общую постыдную неопрятность родительского жилища. Знала ли я, куда вляпываюсь? Много лучше, чем любая из его современниц. Мое единственное оправдание – я считала себя в безопасности, разделенная с ним двумя столетиями.

Глава 5

Архивариус. Осень

– Почему бы вам не засесть за его архив? У него же осталась куча бумаг. Письма, черновики… Вечно жаловался, что руки не доходят довести все до ума. А кому, кроме вас, теперь это под силу?

– Не поверите, но это то, над чем мы трудились все лето. А с оставшимся легко справятся любящие дочери.

– Бросьте. Вы прекрасно знаете, что они этим заниматься не будут.

– Смерть многое меняет.

Он хмыкнул.

– Это только так кажется. Первое время. Работа с архивами – скрупулезный труд. Нужны профессиональные навыки. Соответствующий характер. Это не их случай.

Ветер собирал солоноватую влагу с поверхности залива и заметал под мой надвинутый капюшон. От всего регбиста я видела только шагающие рядом массивные мартенсы сорок пятого размера. Если я собираюсь наступать на эти грабли по второму кругу, то должна точно знать, что меня ждет. Я приподняла капюшон и взглянула снизу вверх в его лицо – темные ресницы склеились от дождевой воды, кожа покраснела, с носа стекала собравшаяся из мелкой мороси внушительная капля. И все равно – вот же несправедливость! – чертов красавец.

– Но вам-то нужен не архив. – Я даже не затруднила себя вопросительной интонацией.

– Нет, – мотнул он головой. – Мне нужен свой человек в доме.

– Соглядатай?

– Называйте как хотите. Официальное следствие за это не возьмется, а я не верю, что смерть Двинского была случайностью. Или несчастным случаем.

Я молча на него смотрела. Ледяные руки сжались в карманах в кулаки в попытке согреться, да так и застыли. Я ждала, что он скажет дальше.

– У меня нет доказательств. Но с вашей помощью я надеюсь их добыть.

– Кинжал в крови? – хмыкнула я. – Удавка? Склянка с ядом?

– Любой косой взгляд, интонация. Все тайны, которые вы сможете вытащить на свет.

– А если я ничего не найду?

– Я все равно выплачу вам гонорар.

– А если откажусь?

– Это глупо, Ника. Я звонил на кафедру. Вы уволились. Я предлагаю вам огромную

по меркам университетского преподавателя сумму. С чего вдруг отказываться?

– Не хочу шпионить.

– Предпочитаете пойти работать учителем литературы в школу?

– Хоть бы и так.

– Мне казалось, вы были привязаны к моему отцу.

– Мне казалось, вы сказали при встрече, что это не ваш отец.

– Мой отчим усыновил меня. Но кровь, Ника, не вода. Ненавижу я его как родного. И не я один. – Он усмехнулся, глядя в мои расширенные глаза. – Ну же, Ника, не давайте мне повода сомневаться в вашем интеллекте. «Душа компании», знаковый поэт поколения… Вы же жили с ними несколько месяцев. Неужели не почувствовали? Эта дачка на взморье пропитана ненавистью, как хороший тирамису кофейным ликером.

Я удивленно подняла бровь: неожиданное для мужчины сравнение.

– Марсалой.

– Что, простите?

– Десертное вино. Им пропитывают тирамису.

Он махнул рукой – мол, какая разница! Разница в том, мой хороший, что я удачно ушла от ответа на твой вопрос. Он же продолжал выжидающе на меня смотреть сверху вниз.

Я шумно выдохнула, кивнула.

– Ладно. Только договариваться с сестрами будете сами.

Глава 6

Литсекретарь. Лето

«На свете есть люди, пристегнутые к современности как-то сбоку, вроде котильонного значка», – говаривал Мандельштам. По моему опыту, горе – вот что накрепко пристегивает нас к реальности. Парадокс в том, что именно в этот момент мы хотели бы из этой самой реальности выпасть.

Зимне-осенний сезон в Питере захватывает и весну. Тянется, как сопля. День, не успев заняться, творожится в сумерки к трем пополудни. К черному-черному декабрю ритм нашей с отцом жизни еще больше замедляется, мы впадаем в нашей двухкомнатной берлоге в подобие анабиоза. Когда же я заподозрила неладное? Когда он начал кашлять? Или когда похудел? Или – когда случайно взяла его за руку и та оказалась странно горячей?

– Я простудился, вот и все, – сказал папа. – Ешь! – Он пододвинул ко мне тарелку с очередными макаронами, залитыми яйцом.

Сезонное ОРЗ: стыдно вызывать врача на дом, котенок. Несерьезная температура. Просто она длилась, и длилась, и длилась, и когда я погнала отца в районную поликлинику, его мгновенно отправили на рентген легких.

В день Х я вернулась из универа, на кухне было темно, а включив свет, я чуть не заорала – он сидел на своем обыкновенном месте – между столом и холодильником. И даже, по-моему, улыбнулся, щурясь под внезапным светом. Но мне сразу стало очень страшно. Я мигом вспомнила и про врача, и про рентген, и что результаты давали после трех, а сейчас уже семь вечера, и, получается, все эти часы он сидел окруженный тусклым зимним полусветом, пока тьма не вползла в окна и не накрыла его целиком. В некотором роде репетиция…