Дочь партизана
Шрифт:
Ну, я сделала, что положено, – расплакалась. Я хотела попасть в Англию, говорю. «Черта лысого тебе, а не Англию!» Ну пожалуйста, умоляю, я хочу в Англию.
«Сдам тебя, к чертовой матери, – сказал Фрэнсис, – пусть депортируют, если хотят. Ты что, совсем охренела? Думаешь, я повезу тебя обратно в Дубровник? Мозги-то совсем проебла, что ли?»
Я ужасно испугалась, потому что он впервые матерился. Не бросай меня, не бросай, плакала я, а Фрэнсис орал: «Меня оштрафуют! Конфискуют яхту! Может, и посадят, кто их знает! Господи Иисусе! Я думал, тебе можно верить!»
Слушай, говорю, в других-то местах нас впускали.
«Мы
Потому что, объясняю, все говорят по-английски. Фрэнсис ожег меня взглядом. Пожалуйста, прошу я, узнай, нужна ли мне виза.
«Хочешь, чтобы я по рации запросил береговую охрану, как пропихнуть югославку через границу? Совсем сбрендила». – «Запроси еще кого-нибудь». – «Кого именно? Ты думаешь, у моей матери припасена рация?»
Ладно, говорю, у меня в башке опилки. Я чокнутая балканская дура. Потом спрашиваю: Англия большая, правда?
«Довольно большая», – отвечает Фрэнсис, но смотрит подозрительно.
Есть много мест, говорю, где яхта может пристать.
«Нет. Исключено. Зайдем в порт и будем расхлебывать эту кашу. Свяжемся с консулом или кем там».
Я обмерла, а он говорит: «Вот так вот».
Я думала, говорю, ты меня любишь.
У него такое лицо сделалось, будто я жахнула его сковородкой. Повисло долгое молчание, мы друг на друга таращимся, Фрэнсис раздумывает, что бы такое сказать, и наконец говорит: «Надо было подождать, пока я сам это скажу».
Я не отвожу взгляд. Ты, говорю, так меня трахал, как будто любишь. А он опять: «Все равно надо было подождать, пока я скажу».
«Почему?»
«Если подталкивать, оно перекатится через край, упадет и разобьется».
Я озлилась. Не знаю почему. Может, от безысходности, от того, что все мои планы и надежды псу под хвост. Саданула ногой по каютной двери, заорала: «Ты говнюк! Британец хренов! Сраный блядский англичанин!» – потом кое-что добавила на сербскохорватском, потом схватила кухонный нож и воткнула в стол, потом стала искать, что бы выкинуть за борт, и выкинула тарелку и чайник, и тогда Фрэнсис крепко схватил меня за руки, я даже не ожидала, что он такой сильный, но все равно лягалась, а он даже не шелохнулся и все держал меня, пока я не выдохлась и опять не заплакала. На берегу маячили белые утесы, и я вспомнила, что папа всегда мечтал их увидеть, но вряд ли увидит, и расплакалась еще пуще. Перегнулась через леер, хотела броситься в море и распрощаться с этим дурацким миром.
Фрэнсис свернул паруса, и яхта просто качалась на воде. Я всегда это терпеть не могла. «Послушай, – сказал Фрэнсис, – дело не в том, что я не хочу нарушать закон. Я не хочу попасться. Будь моя воля, таких, как ты, я бы не гнал, а силком привозил. Но меня поставят на учет, если поймают, и бог его знает, какое будет наказание».
Ладно, говорю, отвези меня во Францию и где-нибудь высади. Теперь мне все равно.
Фрэнсис поднял паруса, и мы понеслись. Миновали Норт-Форленд, я гадала, что со мной будет. Шарахаясь от больших кораблей, приближались к устью Темзы. Ты, спрашиваю, в Лондон меня везешь? «Рехнулась, что ли?» – ответил Фрэнсис.
Оказалось, он решил вернуться обычным маршрутом, чтобы не вызывать подозрений. Всегдашние переговоры по рации и
Сразу за Феликстоу бросили якорь и стали ждать прилива, там полно плавучих отмелей, и Фрэнсис рассказал свой план. Я собрала вещи, оглядела яхту, где все стало родным, и почувствовала, что уже по ней скучаю. По всем этим милым деревяшкам-медяшкам. Ничего, думаю, когда-нибудь выйду за Фрэнсиса, стану британской гражданкой, вернусь на яхту и мы снова уйдем в море. Пусть я люблю его не так, как любила Алекса, все равно он мне нравится и чертовски хорош в постели. Мы с ним ладим, так почему бы нет? Наверняка из него выйдет хороший отец.
Мы вошли в устье Оруэлла, на моторах Фрэнсис шел прямо вдоль берега, понимаешь? Потом остановились, бросили якорь, Фрэнсис спустил на воду маленькую шлюпку. Она качалась на волнах, а я переживала, что лодка царапает лакированный борт.
Фрэнсис забрался в шлюпку и придержал короткий трап, чтобы и я слезла. «Ты хоть понимаешь, какую дурь мы затеяли?» – спросил он, когда я села в лодку. Вытравливая канат, он погреб к берегу – всего метров сорок от яхты, но казалось, плывем мы очень долго.
Причалили к бетонному пандусу в скользких зеленых водорослях, прям шелковых. В прибрежных зарослях было маленькое кладбище бесхозных лодок. Днищем вверх на чурбаках стоял ржавый остов большого катера. «Если пойдет дождь, спрячься под ним», – сказал Фрэнсис. Наверное, когда-то это было очень изящное судно.
Фрэнсис чмокнул меня в щеку и, перебирая канат, вернулся на яхту. Я смотрела, как он взбирается на палубу, поднимает якорь и запускает мотор. Потом он помахал мне и двинулся к Ипсвичу.
Я ждала часа два. Накатили всегдашние страхи: вдруг он меня бросил? вдруг с ним инфаркт? вдруг он разбился? вдруг заявит в полицию? Я сидела в кустах, смотрела на сгнившие лодки и думала о том, что в итоге все распадается на куски. Наконец на машине приехал Фрэнсис и забрал меня. Он прошел таможню и поставил яхту на стоянку. «Уложил в постель», как он выражался. Я ему так обрадовалась, что опять заплакала.
Крис меня слушал, а потом спросил:
– И куда вы отправились?
– У Фрэнсиса был дом неподалеку от Ипсвича. Славный такой дом в деревушке Бентли. Тамошний паб назывался «Обстоятельства переменились» [42] . Я это запомнила. Потешное название. Деревушка нормальная. Мне нравилась, хотя ничего особенного. Тишь да гладь. С Фрэнсисом я прожила два года.
42
«Обстоятельства переменились» (The Case Is Altered, 1609) – одна из первых комедий английского поэта, драматурга, актера и теоретика драмы Бена Джонсона (1572–1637).
– И что потом?
– Опять я. Как обычно, все изгадила. Мне надоело.
– Надоело?
– Понимаешь, торчать в одном и том же месте, спать с одним и тем же мужчиной, которого не особо любишь, автобусом мотаться в Ипсвич и обратно, да еще ни хрена никакой работы, одна и та же жратва и одни и те же разговоры. Как всегда, я напортачила.
– По крайней мере, ты это понимаешь, – сказал Крис. – А я вот про себя никак не пойму. Не Понимаю – с заглавной «П». Мне намекают-намекают, а я не обращаю внимания.