Дочь Озара
Шрифт:
На такой крик, естественно, первой подоспела подмога со стороны 'черных'. Пока подбежали 'желтые', Муриту изрядно намяли бока и даже выбили зуб. А еще располосовали ногтями щеку. Впрочем, Рунику тоже досталось изрядно. Левый глаз заплыл так, что старейшина 'черных' окосел похлеще Мурита. Хорошо еще, что в средине дня большая часть племени находилась на промысле, иначе не избежать бы сородичам массового побоища. А так, в основном, женщины проверили ногти на крепость. Визгу и шерсти получилось много, но обошлось без тяжелых увечий.
В итоге, в племени наступило двоевластие. В стандартных
Первая 'партия' продвигала кандидатуру старшей дочери покойной Оры. Все бы ничего, статус колдуньи подразумевал наследование, но девушка едва только минула обряд инициации и не успела заслужить среди сородичей авторитета. 'Сопливая совсем, — ворчали варии постарше, — даже жамуша еще не нашла. Как такой колдовство доверять?'
Вторая 'партия' ставила на младшую сестру покойной и Мурита. Женщиной она считалась уважаемой, но малосведущей в колдовских и знахарских делах, так как ранее не проявляла к ним особого интереса. Тем не менее, сторонников она имела гораздо больше и уже готовилась пройти соответствующий обряд посвящения в колдуньи, как тут и случилась размолвка между Руником и Муритом. По иронии судьбы или стечению обстоятельств именно эта 'кандидатка' оказалась жамой Руника. Очутившись между братом и жамушем, как между двумя полыхающими кострами, она в одночасье потеряла шансы стать колдуньей 'желтых'.
В целом же, в ситуации наглядно проявилось несовершенство социального устройства племени. 'Завязавшие' гордиев узел конфликта Мурит и Руник дулись друг на друга и без особого успеха сколачивали коалиции, а время шло. Оба бретера и не догадывались, что наличие гордиева узла предполагает появление, рано или поздно, своего Александра Македонского.
Но, прежде 'македонского' в стойбище появились Корос, Сиук и Вада.
Они вернулись домой, измученные, но преодолевшие все испытания, однако сородичи встретили их более чем прохладно. Ваду большая часть племени давно числила в мертвых, Сиук подозревался в измене после того, как ослушался решения схода и помог сбежать людоеду Дулу, а Кор и вовсе был преступником — почти все 'леопарды' считали его убийцей Оры и Зукуна.
Каждый из троицы покинул стойбище пусть и не вполне по своей воле, а Вада, даже, и вопреки, но при подозрительных, особых обстоятельствах, не предполагавших возвращения. Поэтому их явление первобытному народу, да еще сразу всех троих, вызвало удивление и растерянность. Первыми 'возвращенцев' заметили ребятишки, игравшие на берегу ручья. Они и принесли сенсационную новость в стойбище. Варии всполошились и высыпали на берег. Но не один из них не подошел к вернувшимся сородичам, не говоря уже о том, чтобы обнять или хотя бы поздороваться. Некоторые из охотников и вовсе сжимали в руках копья. Когда в племени гибнут при загадочных
Даже Уна не рискнула приблизиться к дочери: ведь она по наущению старшего брата фактически признала Ваду мертвой и теперь не знала, как выкрутиться из непростой ситуации. И Вада растерялась — не такой она ожидала реакции от родственников, в особенности от матери. Нахохлившись, девушка спряталась за спину Сиука, с лица которого сползла благожелательная улыбка. Теперь юноша хмурился и молчал.
Тягостную паузу решил прервать Корос, пожалуй, единственный, из стоявших на берегу, кто сохранял полное самообладание. В отличие от соплеменников его ничто не могло удивить, а в отличие от Сиука и Вады, он предполагал подобный вариант развития событий.
— Солама калама, — многозначительно произнес следопыт тривиальную фразу, пробегая колючим взглядом по лицам 'леопардов'. — Чай не рады?
Руник при виде живого Короса остолбенел, но быстро оправился. Понимая, что сородичи находятся почти в невменяемом состоянии, он решил взять инициативу в собственные руки.
— А чему радоваться? — сказал Руник вкрадчиво. — Вы так быстро убежали, что даже не успели попрощаться. А теперь говорите 'калама'. Разве можно верить вашим словам?
За спиной старейшины 'черных' прошелестел одобрительный шепот. Во, молодец. Осадил этого следопыта. Почувствовав поддержку, Руник перешел в наступление:
— Вот ты, Корос, зарезал бедную Ору, убил Зукуна и сбежал. Разве можно верить такому человеку?
Следопыт побледнел, но ответил спокойно:
— Я никого не убивал. С чего ты взял?
— Он не убивал? — Руник обернулся назад. — Все слышали слова этого лживого шакала? Он говорит, что не убивал! Да все племя видело нож, которым ты зарезал Ору. И все видели твою стрелу, которая вонзилась в грудь моего брата. Разве не так?
— Не так. Я не убивал.
— Не убивал? А чем докажешь?
Корос замешкался с ответом, и Руник быстро продолжил:
— А Сиук что? Я вижу, он стоит и молчит. Еще бы. Он помог убежать дикарю-людоеду, которого сход приговорил к смерти. А это измена.
— Подожди, — перебил Сиук. — Я все могу объяснить.
— А нам не надо ничего объяснять. Все знают, что полагается за измену.
Руник снова обернулся к толпе и выкрикнул:
— Что ждет изменника?!
Народ промолчал. Руник сверлил глазами лица сородичей.
— Смерть, — неуверенно произнес кто-то.
— Смерть! — выкрикнул еще кто-то из задних рядов.
Руник зловеще улыбнулся:
— Смерть, вот что говорят люди. Смерть предателям и убийцам!
Услышав оскорбительные слова, Сиук, приподняв копье, сделал шаг вперед. Тут же около Руника очутилось несколько 'леопардов' с поднятыми копьями. Казалось, еще миг и они набросятся на Сиука и Короса.
И в этот момент отчаянное действие предприняла Уна. Не говоря ни слова, она подошла к дочери, обняла ее и заплакала. Воцарилось молчание. Через несколько мгновений, не выдержав чудовищного напряжения, давившего на ее хрупкие плечи много дней и ночей, зарыдала на плече матери и Вада. Вскоре и женщины в толпе начали хлюпать носами.