Дочь орла
Шрифт:
— Герберт сказал мне, — проговорила Аспасия, — что у тебя есть жена. А дети?
— Один сын, — ответил он. — И жена одна.
— Он сказал, что для тебя это не важно. Что ты можешь иметь четырех жен и сколько угодно наложниц.
— Он сказал, что это важно тебе. Что у византийцев считаются даже мертвые супруги.
— Запрещается больше трех браков, — сказала она. — И одновременно может быть только один супруг.
— Может быть, это хорошо, — сказал он. — Но как же разобраться с этим в день Страшного Суда?
— Не могу себе и представить. Большая путаница, — она
Его пальцы сжали ее руку крепче. Не смея поднять глаза и не в силах остановиться, она продолжала:
— Я не развратница. Я никогда не была развратницей. Я была примерной дочерью и примерной женой. Я была целомудренной, как подобает женщине моего происхождения. Я не поднимала глаз на чужих мужчин. Зачем? Я любила своего мужа. Его убили, ребенок умер, у меня ничего не осталось. То, что происходит со мной… Наверное, это происки дьявола. Он нашел опустевшее сердце и проник в него, чтобы себе на потеху раздувать в нем страсть к самому запретному для меня мужчине.
— Если это дьявол, — сказал он, — тогда у него есть жена, и она устроила свой дом в моем сердце. Хотя я предпочел бы назвать это любовью.
— Наши священники сказали бы, что такая любовь — коварный враг человека.
— Я знаю среди ваших священников прекрасных людей. Но некоторые, — ответил он, — просто отвратительны.
— Мой дьявол искушает меня согласиться с тобой. — Она чувствовала под своими пальцами нежную кожу его запястья. — Не иначе как он мешает мне видеть, что я совершаю смертный грех.
— То, что между нами, — не грех.
Его голос звучал уверенно. Она, наконец, решилась поднять на него глаза. Его взгляд был темней, чем обычно.
Она забыла обо всем. Она отпустила его руку, обхватила его шею и поцеловала.
Он не отшатнулся. Это она потом отступила, а он ее удержал.
Первый поцелуй был кратким, как вопрос. Второй длительным и страстным. Он не был неопытным мальчиком, он понимал вкус поцелуя.
Мальчик или поэт непременно напоследок перешли бы к каким-нибудь страстным признаниям. Исмаил только легко коснулся ее щеки, прочертив пальцем на ней завиток. Это было так просто и так нежно, что она чуть не расплакалась. А он опять вернулся к своей лошади.
13
Она стала любовницей Исмаила так же естественно, как прежде стала его помощницей. Раньше ей казалось, что ему совершенно безразлично, мужчина она, женщина или вообще беспола, как бревно; но вдруг ей открылось, что он о ней думает.
Он не говорил об этом. Исмаил не понимал, зачем объяснять очевидное. На следующий день после поцелуев в конюшне Аспасия утром явилась на площадь. Она, как всегда, помогала ему лечить ожоги, порезы и укусы, и он был совершенно таким, как всегда: резким, кратким и нетерпеливым. Она и не ожидала чего-то иного. Но все равно чувствовала себя ужасно глупо, и у нее не хватило мужества оказаться с ним лицом к лицу. Как только ее помощь была больше не нужна, она не задержалась ни на миг. Она ушла, а потом плакала в одиночестве
На следующее утро был дождь; значит, на площади поставят навес, под которым он будет принимать больных, и помощь Аспасии не понадобится.
Она пошла к императрице. Феофано проснулась в неважном состоянии. Она твердила, что у нее пустячное недомогание, и не разрешила звать Исмаила, а Аспасия была слишком погружена в свои переживания, чтобы спорить. Ближе к полудню, после того как у Феофано побывал ее муж, который от нечего делать стал капризным и тем ее огорчил, Феофано послушалась уговоров и отправилась отдыхать в спальню. Феба, голосом нежным, как воркование голубки, читала ей, пока она не уснула.
Аспасия наконец пришла в себя, и в ней проснулось упрямство. Она решила никуда не ходить и навести порядок в своей маленькой комнатке, кстати, представлявшей собой большую роскошь в этом переполненном дворце. У нее хватило ума не отказаться, когда Феофано распорядилась поселить ее отдельно.
Нужно было перестелить простыни, проветрить постель. На ее лучшем платье было пятно от вина. Она не хотела поручать эти дела прислуге. Она решила все сделать сама. Она сняла простыни с постели и отдала их терпеливо ожидавшей служанке. Она с удовольствием взбила перину и сейчас перетряхивала ее.
Вдруг перина стала легкой, как перышко, — с другой стороны ее подхватили смуглые руки, над ней мелькнуло лицо с прищуренными темными глазами.
Аспасия так растерялась, что не сразу нашла, что сказать. Слава Богу, хоть служанка ушла, когда он вошел. Было бы о чем сплетничать слугам, узнай они, что он приходил в ее спальню: языки хлещут хуже кнутов.
— За это тебя и выслали? — спросила она. — За то, что ты проникал в женские спальни?
Его лицо сразу изменилось, он сжал губы. Сейчас он бросит перину и уйдет прочь.
Она сама бросила перину, быстро обошла его и встала в дверях, скрестив руки. Теперь ему придется убрать с дороги эту преграду, чтобы бежать.
Он тоже бросил перину, и она упала на кровать. Он повернулся к ней лицом.
— Меня выслали не за интриги, — сказал он, — а за то, что я принимал в них мало участия.
— Ты кого-то отверг? Может, жену Потифара?
Он знал, о чем идет речь. Конечно, чему удивляться?
— Что ж! Это похоже. Только я не отделался так легко, как Юсуф, и не случилось чуда, которое спасло бы меня. Я наговорил много такого, чего не следовало говорить. Это-то чуть не стоило мне жизни. Мой грех был в том, что я сказал принцу все, что я о нем думаю. А в тот момент я не думал о нем ничего хорошего.
— Ты был наказан за это?
— Неделя в тюрьме. Ничего особенного, это можно пережить. Брат принца просил за меня, и мне предоставили выбор. Я мог выбирать между смертью и изгнанием. Я выбрал удел труса.
Он стоял прямо, подняв голову. И вновь, как в латеранском саду, она увидела юношу: худого, напряженного, горбоносого, взъерошенного и ранимого. «Теперь ты все знаешь, — говорили его глаза. — Теперь ты можешь презирать меня».
Она решительно покачала головой: