Дочь огня
Шрифт:
— А что чиновник?
— Работает по-прежнему, что ему сделается?
…Тем временем жена чиновника говорила матери эмира:
— Прошу правосудия! Надо наказать каршинскую девчонку, соблазнительницу! Хорошего, набожного человека, приближенного ее высочества в один миг свела с пути! Заморочила ему голову! А ведь он ваш преданный раб…
— В моей резиденции, благодарение богу, еще не бывало такого греха! — торжественно произнесла Эшонбиби.
— Это каршинка все напортила, — сказала одна из младших жен покойного эмира, бывшая когда-то соперницей Эшонбиби. Она тоже терпеть не могла мать
— Да, да, конечно, она! — подхватила другая.
Каршинская госпожа то бледнела, то краснела… На лбу выступила испарина, и она то и дело вытирала платком пот. Ох, была бы у нее в руках власть! Растерзала бы их всех, в первую очередь Эшонбиби, и противную клеветницу, жену чиновника, и всех подхалимок и подпевал изрубила бы на куски! Только тогда бы обрела ее душа покой. Но делать нечего, приходится терпеть, притворяться, что поешь с ними заодно, не замечать ядовитых уколов. Только так можно им досадить — пусть не радуются, не увидят ее разгневанной, опечаленной. Подумаешь, какая беда — жалкая рабыня страдает! А ей что?
В свою очередь, Эшонбиби была чрезвычайно обрадована разыгравшимся скандалом. Как все ловко вышло! И кто подстроил эту историю с каршинской девчонкой? Наверное, домоправительница. Молодец! Так или иначе, она оказалась очень и очень кстати. Уж каршинская госпожа вдоволь наслушается упреков и колкостей. Это ей послужит хорошим уроком! Поймет наконец, что не ей тягаться с Эшонбиби. Вот так, уважаемая госпожа! Не забывайтесь! Помните, что вы только мать наследника, каршинского правителя, вот и все! Обдумывайте ваши поступки, ваши слова и дела! День и ночь благодарите бога за то, что вашего сына сделали наследником бухарского престола… Так уж пришлось, другого выхода не было, а не то…
Присутствующие были прекрасно осведомлены о распре между свекровью и невесткой. Заискивая перед более сильной, они изо всех сил старались опорочить ни в чем не повинную девушку из Карши, думая этим доставить удовольствие матери эмира.
Служанки тем временем привели в переднюю Нозгуль. Руки у нее были связаны за спиной, волосы растрепаны, все лицо покрыто ссадинами, со лба стекала струйка крови. Одежда ее превратилась в лохмотья. Неподвижный взгляд был устремлен куда-то в пространство, она двигалась почти бессознательно, едва переставляя ноги. Служанка приказала ей сесть. Нозгуль повиновалась и удивленно осмотрелась. У нее был такой вид, словно она очнулась после глубокого сна. Страдальческий взгляд девушки произвел тягостное впечатление на госпожу Танбур. Бедная, бедная, такая молодая, беззащитная, ни в чем не повинная! За что ей эти муки?! Добрая женщина не могла сдержать слез при мысли о злосчастной судьбе Нозгуль. Хищницы проклятые! Перебили крылышки бедной птичке! Всевластная свекровь хочет унизить свою невестку, а жертвой становится невинная рабыня. Недаром говорится, что, когда два дракона дерутся, гибнут мирные зверьки.
— Что ждет эту несчастную? — тихо спросила Оймулло у Мухар-рамы.
— Не знаю, — пожала плечами та. — Должно быть, допрашивать станут, устроят очную ставку!
— Жаль бедняжку, беззащитную, одинокую, — с горячностью сказала Оймулло. — Она ни в чем не виновата, она ведь пострадавшая…
— Главное, она бедна, — мудро улыбаясь, ответила Мухаррама,
Пока Мухаррама успокаивала Оймулло, домоправительница приказала привести Нозгуль в гостиную к ее высочеству.
Служанки грубо сорвали девушку с места и потащили. Через несколько минут снова появилась домоправительница и отдала какое-то распоряжение одной из служанок, стоявшей в передней. Служанка, выбежав во двор, вернулась оттуда с мешком и пучком свежих прутьев. Все это она несла в гостиную.
— Ох! — вскрикнула Оймулло. — Что это? Что там будут делать с этим?
Мухаррама спокойно доедала лепешку с вареньем.
— Ничего особенного, — ответила она, жуя, — бросят девушку в мешок, завяжут его и станут сечь.
— Ох, ужас какой! — не сдержавшись, крикнула Оймулло. — Какая несправедливость!
— Тише! — многозначительно посмотрела на нее Мухаррама. — За стеной мыши, а у мышей уши!
Из гостиной доносился свист прутьев, удары по мешку и приглушенный крик девушки. Оймулло страдальчески вздрагивала при каждом стоне и вопле избиваемой, она зажимала уши и наконец, не выдержав, решила совсем уйти, но Мухаррама задержала ее:
— Куда вы? Без разрешения домоправительницы?!
Оймулло осталась на месте, но сердце ее отчаянно билось, смертельная бледность покрыла лицо. Как ей противна вся эта роскошь дворца Эшонбиби! За величием и пышностью скрывались подлость и гнусность мелких человеческих страстей. Оймулло казалось, что золоченая роспись люстр и резьба на стенах, дверях покрыты гноем и кровью, что из пушистых ковров и ярких паласов выползают скорпионы и змеи. Все отравлено в этом страшном доме, где свершаются такие жестокости. Ка к была бы она несчастна, если бы ей пришлось жить здесь, быть на службе у Эшонбиби! Вся жизнь была бы испорчена! Она страстно молила бога, чтобы этого не случилось, чтобы ее поскорее отпустили.
В эту минуту открылась дверь из гостиной, и служанки вынесли мешок, из которого проступала кровь. Чуть слышно стонала в мешке Нозгуль…
Из гостиной доносились веселые выкрики и громкий смех.
Увидев кровь, Оймулло чуть не потеряла сознание. Она сидела потерянная, с опущенной головой…
— Угощайтесь, дорогая, — ласково уговаривала домоправительница. — Берите сладенького, подсластите рот.
Оймулло очнулась при звуке ее голоса, подняла голову и, через силу улыбаясь, сказала:
— Я уже всего отведала, спасибо! Если позволите, я уйду домой.
— Позволим, конечно, позволим. Только хорошо бы и плов отведать… Ваше искусство, ваш голос очень понравились нашей гостье, госпоже из Карши. Ее высочество Эшонбиби изволили сказать, что вас будут приглашать в гарем всякий раз, когда мать наследника пожалует в Бухару. А за вашу сегодняшнюю службу вас одаривают этим бархаюм. Молитесь за нашу благодетельницу госпожу Эшонбиби!
Мухаррама Гарч и домоправительница произнесли слова молитвы. Оймулло вынуждена была принять бархат и низко поклониться в сторону гостиной.