Дочь нечестивца
Шрифт:
Что произошло потом, Нейт не помнила. Боги смилостивились над ней, позволив погрузиться во мрак беспамятства, но даже в этой всеобъемлющей тьме она ощущала резкие, убыстряющиеся толчки, разрывающие её на части.
Глава 9
Стоило Нейт оправиться от побоев, и её наказали. Она нарушила главное правило заведения — заведения, которым Панахази гордился и которое считал лучшим в квартале: потакать любым желаниям клиента. Хозяин рвал и метал: Нейт испортила репутацию его любимому детищу, не принесла в копилку ни дебена меди. Наоборот, пришлось заплатить разгневанному торговцу за то, чтобы сохранить досадный инцидент в тайне. Амбиции не позволяли Панахази смириться с тем, что на репутации его заведения появится пятно. Ведь сюда захаживали не только погонщики верблюдов
Пока несчастная поправлялась, её навещали Айни и другие девушки, работающие в борделе. Напрасно они пытались объяснить, как ей повезло попасть именно в это заведение. Здесь никого не бьют без причины, рассказывали они, хорошо кормят, защищают и дают выспаться, в отличие от более дешёвых домов, в которых проститутки обслуживают за ночь до двадцати клиентов, иногда под открытым небом. Нейт не слушала. После своего первого рабочего дня она очнулась в тесной каморке без окон и обнаружила, что лежит на драной циновке прямо на холодном полу. Дверь была заперта. В углу стоял накрытый горшок для оправления надобностей. Рядом — глиняная миска с плохо отфильтрованной нильской водой на самом донышке, только чтобы промочить горло. И ни единого светильника с тускло мерцающим огоньком, чтобы разбить темноту. В крошечной комнатке, даже не комнатке, а чулане, не получалось вытянуться на полу во весь рост, и она лежала, сжавшись в комок, словно ребёнок в утробе матери. Расстояние от двери до противоположной стены было как раз таким, чтобы лишь одна из навещавших её девушек могла опуститься перед ней на корточки, разговаривая, остальным приходилось прислушиваться к беседе из коридора.
Нейт сразу поняла: это наказание и, возможно, не последнее, но была слишком измучена, чтобы печалиться о потере мягкой кровати. Ссадины и ушибы болели ужасно. Ребра ныли. Левая половина лица онемела и казалась в два раза больше правой, будто её покусал рой разъярённых пчел. Нейт с трудом разлепила разбитые губы, склеенные запёкшейся коркой крови, но произнести ничего не смогла: тихий шепот переходил в хрипы, а вместо слов получалось несвязное бормотание.
Но физическая боль не имела значения. Нейт её даже приветствовала: та помогала отвлечься от ужаса, что творился в душе. И эту душу, душу девушки, которая ещё недавно была ребёнком и не знала никакого дурного чувства, кроме раздражения и коротких вспышек детского гнева — эту душу теперь переполняли злость, ненависть, жажда мести, а над всем этим властвовали отчаяние и сводящее с ума ощущение абсолютной беспомощности. Иногда, лежа в темноте, Нейт думала, что готова прямо сейчас, сию секунду, отправиться в далекое путешествие на запад, в поля мечты, но жизнелюбие побеждало, заставляя стыдиться малодушных мыслей. Нейт много плакала, хотя и чувствовала себя ещё более униженной из-за этих слёз. Тесный чулан стал убежищем, где она прятала свою боль, где могла позволить себе быть слабой женщиной, как и все, мечтающей о любви и спасении.
Паника охватывала при мысли, что она навсегда окажется заперта в этих стенах, во власти чужих похотливых тел, вынужденная подчиняться каждому готовому заплатить незнакомцу, пока несчастье или болезнь не сведёт её наконец в могилу. Она почти видела, как её, старую и не способную привлечь клиентов, безжалостно вышвыривают на улицу доживать последние дни в нищете. Или ещё хуже: от любого из этих мужчин она могла подцепить какую-нибудь ужасную хворь, наподобие той, что наблюдала у соседской колдуньи, в молодости работавшей в одном из борделей. Недуг, от которого тело покрывалось кровавыми язвами и начинало гнить заживо.
Первые дни Нейт не хотела есть, а потому урок, который решил преподать хозяин, не казался особенно жестоким, но она быстро поправлялась, а вместе с силами вернулся и аппетит. Утром
Вечером к Нейт заходила Айни, одна, но чаще с другими девушками, чтобы по приказу хозяина провести воспитательную беседу. Без особых эмоций в голосе, глухим заученным тоном она восхваляла снисходительность и милосердие Панахази, этого жестокого монстра, который ограничился столь мягким наказанием, хотя имел полное право избить девушку палкой или даже выпороть плетью. Сама Нейт не видела ничего снисходительного или милосердного в том, чтобы морить больную голодом и запирать в тесной кладовке без света и воздуха. Но она молчала, потому что каждый раз, когда открывала рот, замечала в глазах Айни предостережение.
Нейт испытывала отвращение к своему осквернённому телу и презирала себя за то, что позволила такому случиться, и не один раз, а дважды. Умом она понимала, что никак не могла предотвратить насилия, но ненавидела чувствовать себя жертвой. Собственная беспомощность раздражала.
— Когда-нибудь я стану сильной, богатой и независимой, — шептала она в темноту, и эти мысли помогали бороться с отчаянием.
За время заточения Нейт познакомилась с другими девушками из борделя. Как оказалось, не все из них были рабынями: некоторые пришли сюда добровольно, чтобы подзаработать.
— Лучше я раздвину ноги, чем буду голодать, — сказала одна — высокая египтянка с гибким телом танцовщицы, и многие закивали, с ней соглашаясь.
Всего в заведении Панахази, включая Нейт, было семь девушек: пятерых он купил на невольничьем рынке или у своего брата Низама, остальные — свободные жрицы любви — отдавали ему часть заработанных денег за возможность пользоваться верхними комнатами. Каким бы жадным ни был хозяин, честолюбие в нём всё же преобладало над жаждой денег. Ему нравилось слышать, что его шлюхи — лучшие в городе, и он покупал им новые наряды и качественную косметику, стараясь, чтобы эти слова соответствовали действительности. Все девушки и правда были необычайно привлекательны. Большинство полностью отвечало местному эталону красоты, стройные, гибкие и изящне с широкими плечами, узкими бёдрами и маленькой грудью.
Сенебтиси, одна из тех, кто добровольно выбрал эту профессию, гордилась своей кожей, слишком светлой для египтянки, и часто оставляла ноги открытыми. Она сразу невзлюбила новенькую и смотрела на неё с плохо скрываемым раздражением. Айни, самая высокая, была в этой компании негласным лидером. Нейт мгновенно ощутила к ней расположение. Сабах, единственная в заведении негритянка, родилась в далекой и таинственной стране Куш. В рабство она попала взрослой, привезённая в Египет из завоевательного похода вместе с золотом, слоновой костью, эбеновым деревом и зерном. Когда Сабах достигла половой зрелости, её, как и других девушек племени, оскопили, вырезав клитор и зашив влагалище так, что осталась крохотная дырочка размером с ноготь. Сама африканка испытывать удовольствие от физической близости не могла, что, по убеждению старейшин племени, должно было сделать её верной женой. Зашитое лоно, по слухам, доставляло мужчинам особое, ни с чем не сравнимое наслаждение. Правда это или нет, но, проведя с экзотической проституткой ночь, клиент возвращался к ней снова и снова.
Тефию продали за долги родители. Прежде чем попасть к Панахази, эта хрупкая египтянка прошла через множество дешёвых борделей, каждый из которых оставил на её теле свою кровавую метку. Узкая, с выступающими позвонками спина представляла собой переплетение бледных рубцов.
Если Тефия была в заведении самой юной, то Горго приближалась к двадцатилетию. По местным меркам она считалась немолодой, но ей удалось сохранить яркую, истинно египетскую красоту. Как и Сенебтиси, она сама выбрала этот путь. На новенькую Горго смотрела как на пустое место, без интереса, но и без неприязни.