Дочь колдуньи
Шрифт:
— Нипмуки, вампаноаги и поканокеты стали совершать набеги на деревни и фермы на территории Род-Айленда, Коннектикута и Массачусетса. Тысяча человек под командованием генерала Уинслоу вторглись на территорию индейцев. У них-то я и служил военным врачом. Вскоре в лесной чаще разведчики обнаружили лагерь наррагансеттов. Справедливости ради надо сказать, что до того времени племя наррагансеттов было миролюбивым, но английских поселенцев беспокоила их многочисленность. Они могли примкнуть к своим более воинственным собратьям — это было лишь делом времени. И вот на рассвете мы срубили дерево, перебросили его, как мостик, через ручей, и наши силы оказались
Он остановился, чтобы зажечь трубку от уголька из очага, затянулся и выпустил дым через нос. Теперь в его рассказе зазвучали жалобные нотки.
— В сражении некий капитан Гарднер был смертельно ранен в голову и в грудь, и он не допускал до себя никакого другого врача, кроме меня. Кровь струилась по его лицу там, где кожа отделилась от черепа, как кожура вареного каштана. Я приподнял его и позвал по имени: «Капитан Гарднер, капитан Гарднер, вы слышите меня?» Он поднял на меня глаза, а жизнь вместе с кровью уходила из его тела. Капитан поблагодарил меня за службу и умер у меня на руках. Мы донесли его до Бостона, где похоронили со всеми почестями.
Мы сидели, не шелохнувшись, и смотрели, как огонь играет на белых березовых поленьях, и в нашем воображении рисовались страшные картины массового убийства на снегу. Потом Генри сказал:
— Пап, покажи нам свой шрам от того сражения.
Тетя нахмурилась, но дядя с готовностью расстегнул сюртук и рубашку и показал ужасный шрам, который пересекал его грудь, начинаясь чуть ниже левого соска и заканчиваясь внизу живота. Выбивая остатки золы из трубки, он сказал в заключение своего рассказа:
— И только год тому назад в самые холодные месяцы зимы французы и индейцы напали на Шенектади, Салмон-Фоллс и Фалмут. Сотни были убиты и взяты в плен. Беременным женщинам вспарывали животы, а младенцев швыряли о скалы. Люди думают, что зимой можно не бояться индейцев, — в этом месте дядя посмотрел на меня, — но я считаю, снег и мороз для них не помеха.
— Достаточно, — взмолилась тетя.
Ее губы дрожали, когда она ринулась к двери, чтобы задвинуть засовы. По выражению тетушкиного лица было видно, что не один день и не одну ночь она провела в страхе, ожидая налета на ферму Тутейкеров.
Той ночью я лежала с открытыми глазами, всматриваясь в темноту, и каждый шорох, каждая тень наполняла душу леденящим ужасом. Я прижимала Ханну к груди, пытаясь защититься ею как щитом. Казалось, что от страха мои волосы могут отделиться от черепа. Сон пришел лишь через несколько часов. Мне снились страшные лица индейцев, разрисованные, как у огородных пугал. Они врывались в дом моей бабушки, вооруженные непомерно длинными и острыми ножами. Дикари пришли за моими домашними, но я не могла никого предупредить, так как сама находилась на расстоянии нескольких миль. Я видела, как индейцы столпились у постели брата Эндрю, как стащили простыню с его головы. Он лежал неподвижно, и в кровавом месиве, которое некогда было его лицом, были видны только голубые глаза. Он был тщательно освежеван, как осенний боров.
Когда я открыла глаза, у моей постели на коленях стояла
— Пойдем спать ко мне.
Вдвоем мы перетащили Ханну в комнату Маргарет и улеглись в ее постели. Она взяла мои руки и стала согревать пальцы своим теплым влажным дыханием. От нее пахло сладкой овсяной кашей, политой патокой. Маргарет понимающе улыбнулась и сощурила сонные глаза:
— Никто не умеет так здорово рассказывать истории, как отец. Он их будто сплетает из воздуха. Но и у меня тоже есть истории, Сара.
В полутьме я видела ее тоненькую фигурку и гладкую белую кожу. Странно, но ее тихий голос прозвучал хрипловато, когда она стала бормотать что-то не очень понятное. Маргарет крепко обняла меня и прижала мою голову к своему плечу, будто это был кусок металла, притянутый магнитом. Мы заснули втроем, прижавшись друг к дружке. Пальцы Маргарет переплелись с моими. Разбудил нас тетушкин голос. Она стояла у кровати, с изумлением глядя на нас:
— Что ты наделала, Маргарет? Это же очень опасно.
Мы лежали и смотрели на нее, словно она была незваным гостем в собственном доме.
— Но теперь уж ничего не поделаешь. Спаси нас, Боже. — Она встала на колени и начала молча молиться.
Я взглянула на Маргарет, а она улыбнулась и кивнула. В эту секунду я поняла, что могу надеяться, что и тетя с дядей меня полюбят.
С этого момента я постоянно сравнивала свою новую, наполненную событиями жизнь с унылыми днями, проведенными в собственной семье. Со мной в семье обращались сурово, а Маргарет росла в атмосфере любви и заботы. Мои родители были немногословны и угрюмы. Ее — разговорчивы и смешливы. И хотя Маргарет частенько смеялась надо мной из-за моей нерасторопности или невежественности, это только оттачивало мой ум — так медная монета блестит ярче, если ее натереть грубой тканью.
Общаться с Маргарет было все равно что попасть внутрь фонаря — там всегда тепло, а все надоедливые насекомые остаются снаружи. Я старалась не удивляться тому, что иногда она задирала голову и, глядя куда-то на верхушки деревьев, говорила: «Да. Я так и сделаю». Или выкапывала ямки в снегу и, прижавшись ухом к земле, слушала музыку, которую только она и слышала. Мне не казалось это странным, потому что она была милой и считала меня своей. А я считала своей ее.
Однажды, когда мне было пять лет, моя мать вырастила большой урожай ранних тыкв. Выросло больше, чем можно было сохранить без порчи. Мы нарезали тыквы мелкими кусочками, солили и скармливали корове. В течение нескольких дней корова давала молоко желто-оранжевого цвета. На вкус оно было таким сладким, будто кто-то добавил мед в подойник. Я чувствовала себя в семье кузины точно так же: сладость и соль в их характерах влияли на мой, который становился менее подозрительным и колючим.
Мы с кузиной делали все вместе. Если одной давали поручение, другая искала предлог присоединиться к работе. Часто дядя говорил с большим удовольствием: «А вот и мои двойняшки». Мы с Маргарет переглядывались и хохотали — одна с черными волосами и молочно-белой кожей и другая с огненно-рыжей шевелюрой и веснушками. Мы разлучались только по воскресеньям, когда дядя с семьей отправлялся в молитвенный дом. Мы с Ханной не могли поехать со всеми. Предполагалось, что мы в Андовере умираем от оспы. Мы с сестрой сидели взаперти, скучали и жадно смотрели на дорогу, ожидая, когда же Тутейкеры наконец вернутся.