Дочь колдуньи
Шрифт:
Она протянула мне руку, но я ее не взяла, и она обожгла меня взглядом, словно пролетела огненная комета. Преподобный Дейн довел меня до телеги. Он махал нам рукой, пока мы не проехали мимо дубов, росших по обе стороны входа на старое кладбище. За ним вдалеке тесной группкой стояли три девчонки. Они никому не махали, но бесстрастно смотрели вслед нашему удаляющемуся фургону.
Настоящая осень пришла в конце октября. Дни стояли по-прежнему теплые, а вечера становились все прохладнее, пока земля не начала пахнуть остро, как влажное одеяло или раздавленная в стакане мята. Рано утром и после обеда небо темнело от бесчисленных стай почтовых голубей, тянувшихся на юг. Их отлет навевал на меня грусть, словно мои тезки покидали меня, оставляя один на один с надвигающимся холодом и опасностью. В сумеречную пору мерцание остывающих
В саду неподалеку от колодца я нашла глиняный черепок и стала его внимательно рассматривать, поражаясь узору, вьющемуся по всей его длине. Черепок был очень старый, непогода и долгое пребывание в земле оставили свой след на его изогнутой форме. Он был покрыт мелкими насечками, и я провела по ним ногтем в надежде оживить память о том, кто создал его из глины, — так щиплют струны скрипки, чтобы получилась музыка. Я пошла искать отца и нашла его за работой. Он смазывал медвежьим жиром две пружинные ловушки для бобров, когда-то принадлежавшие моему деду. Он собирался поставить их на южном рукаве реки Шаушин, а шкурки обменять на новую сахарную голову, которой хватило бы на всю зиму. Когда я показала ему черепок, он подержал его в руках и сказал:
— Это сделали не наррагансетты и не абенаки. Они ведь не знают гончарного круга.
— Тогда кто это сделал, папа? — спросила я, благоговея от осознания того, что держу нечто такое же древнее, как сама земля у меня под ногами.
Он потер узловатыми пальцами неровную поверхность глиняного черепка и сказал:
— Кто-то, кто жил до индейцев и кого больше нет. Такова история мира, Сара. Новое строится на костях тех, кто жил прежде. Так будет всегда.
Той ночью, лежа в постели, я решила, что подарю черепок Маргарет. Я не могла сделать ей подарка, равного тому, что она прислала мне. Но я могла подарить ей что-нибудь необычное, удивительное и редкое. Когда я уснула, мне приснился сон, будто я заблудилась на кукурузном поле. Было слышно, как Маргарет зовет меня, но куда бы я ни шла на голос, натыкалась лишь на стебли кукурузы. Наконец голос привел меня к колодцу и теперь звучал с самого дна. На краю колодца лежал блестящий глиняный черепок, весь мокрый, будто его достали из воды. Голос, звавший меня из глубины, был уже другим. Это был голос не Маргарет, а какой-то другой девочки. Он звал и звал. Я подошла к самому краю колодца, заглянула в его фиолетовый мрак и увидела отражение собственного лица. Когда я проснулась, по моим щекам текли слезы, а в груди ощущалась леденящая пустота.
С того утра я все больше испытывала чувство обиды. Я пришла к тяжелому и горькому заключению, что во всех моих бедах виновата мать. Из-за ее эгоизма меня забрали из дядиной семьи. Из-за ее неуправляемого гнева дядя никогда больше не придет к нам в дом и, возможно, запретит другим членам своей семьи нас навещать. Из-за ее злого языка соседи говорят о нас плохо и вовсю сплетничают у себя дома и на постоялом дворе Чандлера. Я даже умудрилась позабыть о чудовищном характере Мерси, о том, что она обманывала, крала и обижала меня, и винила мать в том, что она выгнала девушку из дому. Самой же страшной для меня потерей была смерть бабушки, и мне казалось, будто бы мать недостаточно заботилась о ней, а потому в ответе и за это. Однажды, когда я была не в силах больше сдерживать свой гнев, я издала вопль, долгий и отчаянный. От неожиданности мать уронила связку луковиц, которую вешала над очагом для просушки. Я встала перед ней, сжав кулаки, и выкрикнула:
— Почему ты забираешь у меня всех, кого я люблю?
Не говоря ни слова, она взяла свою накидку и, сделав мне знак идти следом, направилась к двери. Полагая, что меня ждет порка и скорое возвращение, я свою накидку не надела, и холодный утренний ветер лизнул мое вспотевшее лицо, как собака лижет солевое колесо. Я решила, что пришел мой конец. Она собирается меня убить и закопать мои косточки в поле.
С пылающим лицом я пошла за ней следом вверх по тропинке за домом, а затем через обширные убранные поля в сторону фермы Роберта Рассела. Тогда я подумала, что
— Когда мы были маленькими, мы с Мэри часто сюда приходили, — сказала мать.
До меня дошло, что она говорит о матери Маргарет, тетушке Мэри, но я не могла представить свою сдержанную мать девчонкой, скачущей на лугу.
— Я впервые увидела этот луг, — продолжала она, — когда меня привела сюда твоя бабушка. Мне тогда было примерно столько же лет, сколько тебе, может, чуть меньше. Я была тогда на нее очень сердита, сейчас не помню из-за чего, ну просто сама не своя. Не могла ни есть, ни спать, места себе не находила, как ты сейчас, я ведь заметила. Мама привела меня сюда и сказала: «Пока ты еще маленькая, можешь один-единственный раз сказать мне все, что хочешь. Ты можешь высказать все, что затаила на меня или на мир, и я не стану ни ругать, ни наказывать тебя. О том, что ты скажешь, не узнает ни одна живая душа».
Мать замолчала, подставила лицо солнцу и закрыла глаза, наслаждаясь теплом солнечного света.
— Она сказала, что копить гнев — это то же самое, что хранить зерно в бочке из-под дождевой воды под крышкой. В темноте и сырости зерна прорастут, но без света и воздуха вскоре испортятся. И я рассказала ей о своих обидах, выложила все свои жалобы, все-все, без утайки, и она меня выслушала. Когда мы ушли с луга, она сдержала обещание, и мы никогда больше об этом не говорили. А мне стало легче, и наши отношения с матерью наладились.
Она открыла глаза и вопросительно на меня посмотрела. Какое-то время мы глядели друг на друга молча, но я знала, чего она ждет. Она ждала, что и я открою ей все свои гневные мысли, но я молчала, будто набрала в рот воды. Я не верила, что у нее, как у бабушки, хватит великодушия выслушать рассказ о моих разочарованиях и причиняющих боль утратах. А если их отношения и наладились, то почему много лет спустя бабушка отлучила дочь от дома? Было и еще кое-что намного серьезнее, в чем я не могла сознаться: мои страстные мольбы о возвращении к Маргарет и ее семье. Как бы я ни злилась на мать, я не могла сказать, что желаю ее смерти. Поэтому я стояла посреди поля будто аршин проглотила — даже мать не могла держать спину так прямо — и смотрела на колышущуюся на ветру траву. Она вздохнула, выражая этим и усталость, и смирение, и сказала, делая ударение на каждом слове:
— Ты такая упрямая!
— Это ты меня сделала такой, — сказала я с горечью.
— Нет, Сара. Это у тебя от рождения. — Она встала передо мной и сказала с нежностью: — Но я мало сделала, чтобы смягчить твой характер.
Я отвернулась, тронутая ее внезапной нежностью, и снова стала смотреть на качающуюся траву, сдерживая слезы.
— Ты думаешь, я не догадываюсь, чего ты хочешь? — нетерпеливо проговорила мать, и я подумала, что сейчас она больно схватит меня за руку, но она до меня не дотронулась. Не приближаясь ко мне, она сухо сказала: — Выходит, нашим отношениям не суждено наладиться. Что ж, будем и дальше говорить о всяком вздоре.
Она побрела вперед, как мне казалось, без всякой цели, опустив голову и поддавая ногой ветки и упавшие листья. Потом присела, так что ее темная юбка легла складками вокруг. Мать нашла что-то белое под кусочком коры и позвала меня. Я нехотя подошла, встала рядом и увидела, что она нашла гриб. Мы и раньше часто ходили вместе по грибы. В мае в диком яблоневом саду собирали сморчки, в жаркие летние месяцы трутовики, что росли на стволах вязов и осин, а по берегам реки Скуг — дождевики. Однако сбор грибов был делом непростым, ведь нужно уметь отличать съедобные грибы от ядовитых. Зачастую это было непросто. Малейшая невнимательность, и под молочной шляпкой или лиловыми пластинками могла спрятаться смерть.