Дочь Клеопатры
Шрифт:
— А если она принесет неудачу?
— Глупости, — отмахнулась Юлия. — Суеверия, и только.
— Твой отец решил бы иначе.
— Разве я на него похожа?
Ну нет. Она походила на одну из самых прекрасных невест, которых когда-либо переносили через порог римской виллы. На шее мерцали редкие жемчуга, доставленные с берегов Индийского моря. Когда через восемь дней они же украсят прическу, Марцеллу станут завидовать все мужчины. Я отдала ей шелк. Юлия принялась аккуратно складывать его для портнихи, но вдруг присела на кресло в моей купальне, и по ее щекам заструились слезы.
— Теперь-то
— Знаю.
Юлия печально кивнула, словно признавая, что поступает глупо.
— Тогда что не так?
Она подняла на меня расширившиеся, огромные, как у ребенка, глаза и шепнула:
— Да, но ее там не будет.
Я устыдилась собственной вспышки. У Юлии в жизни не было человека ближе Марцелла. Отец, мачеха, даже сводный брат пеклись о ней ровно настолько, чтобы соблюсти свою выгоду. В мире роскошных шелков и жемчужин, где все вокруг — один сплошной спектакль, Марцелл был единственным источником настоящего счастья, а родная мать не могла даже познакомиться с ним на свадьбе. Я не нашла подходящих слов, и мы посидели в молчании. Все-таки никчемная из меня получилась подруга.
Царивший вокруг восторг по поводу свадьбы не мешал мне безмолвно упиваться жалостью к себе. Да, я приклеивала к лицу улыбку, когда помогала Юлии укладывать сундуки, выбирать ароматную воду, подыскивать шелковую тунику для брачной ночи — но при этом почти задыхалась от пустоты внутри всякий раз, стоило жениху посмотреть на меня или радостно засмеяться. Недолго осталось мне просыпаться утром от этого задорного смеха, звенящего на вилле Октавии. Зато Марцелл упивался счастьем. Он готовился взять в жены ту, которую полюбил и которая полюбила в ответ. И потом, предстояло еще расписать развлечения и представления на целый год вперед. А еще до тридцатилетия Август сделает его консулом и публично провозгласит будущим императором Рима.
За две ночи до свадьбы Марцелл пробрался к нам в комнату, когда мы с Александром и Луцием шепотом обсуждали затянувшуюся войну в Кантабрии, надеясь, что долго еще не увидим постную мину Ливии. С тех самых пор как Октавия объявила о предстоящем браке, племянник Цезаря совсем перестал к нам наведываться. Судя по скрипу оконных ставен в ночи, вместо этого он бывал у Юлии. Но теперь занял свое прежнее место на третьей кушетке, и мой брат поспешил спросить:
— Скажи, каково это — быть женихом?
Гость улыбнулся.
— Чудесно. И страшно.
— Что же тут страшного? — поддразнила я.
— Как же, вся эта ответственность… — протянул он. — Придется теперь заниматься хозяйством, и покупать рабов, и…
— Постой, ты действительно хочешь купить рабов? — воскликнула я.
— Разумеется, хочет, — ответил Луций. — Иначе кто будет следить за хозяйством?
Я пристально посмотрела на Марцелла.
— Мы не станем их обижать, — сказал он, отводя глаза. — Например, избавляться от забеременевших.
— Или толкать в бассейн к угрям, — подхватила я. — Или пороть кнутом из-за разбитой тарелки.
— Само собой!
Я скрестила руки на груди.
— Может, ты собираешься им платить?
— Ну… я… — Марцелл совершенно замешкался. — А что? Почему бы нет? Пусть получают
— Но не ты?
— Мне еще нужно спланировать игры. — Он широко усмехнулся. — Плебейские игры, Игры Аполлона, Мегалезийские игры, да еще Хлебные игры… — Гость перевел взгляд на Александра. — Ты ведь будешь мне помогать?
Таким довольным я брата еще не видела. Они долго-долго беседовали о том, каких лошадей завезти для скачек, как лучше устроить плоты для парадов и какие животные из зверинца Октавиана произведут наибольшее впечатление на плебеев во время очередного открытия игр. Марцелл и словом не обмолвился о предстоящем браке. Правда, перед уходом он замер у порога, зная, что это в последний раз, и сокрушенно промолвил:
— Луций и близнецы… Мне будет не хватать этих наших ночей.
Как только за ним и за сыном Витрувия захлопнулась дверь, я молча легла, отвернувшись к стене. Александру хватило мудрости торопливо задуть светильник, поцеловать мои волосы и прошептать:
— Завтра будет легче.
Завтра легче не стало. В честь окончания сатурналий лавки закрылись, а нам еще оставалась целая сотня разных дел. Предстояло как следует позаботиться о грядущем пире — разослать по всему Риму напоминания мясникам и пекарям, чтобы те запаслись достаточным провиантом на завтра. Невзирая на праздничный день, в дом беспрестанно являлись торговцы с тяжелыми сундуками и бочками. Виллу Октавии ожидало самое торжественное событие, когда-либо происходившее в этих стенах; рабы сновали из комнаты в комнату, вооружившись метлами и ведрами для воды. Особенно хрупкие статуэтки обметали пучками перьев, а к самым недоступным мозаикам забирались при помощи лестниц. Марцелл вознамерился провести весь день с Юлией, но когда Александр и Луций решили позвать меня в одеон, я решительно покачала головой.
— Ну чем тебе заниматься? Разве что сидеть здесь, в портике, и жалеть себя? — не сдавался брат. — Сегодня холодно. А там дают лепешки и теплое пиво.
— У меня все хорошо. И потом, в театре так много работы…
— Во время праздника? Даже Витрувий сейчас отдыхает.
— Надо кое за чем присмотреть, — солгала я. — Это важно.
Александр понимал меня, как никто другой.
— Селена, ты беспокоишься из-за театра больше, чем сам Марцелл. Он, может, всего разок туда и заглянет.
— Ну и что! — рассердилась я. — Это мой труд, мой собственный замысел. Витрувий мне доверяет, и я прослежу, чтобы все было исполнено в точности. Не останавливать же работу из-за дурацкого римского фестиваля!
Кое-как удалось убедить Октавию отпустить меня под охраной пары преторианцев. Я захватила с собой альбом, хотя не собиралась делать наброски. Хотелось просто укрыться от суматохи, тихонько присесть и вспомнить, насколько проста была жизнь до всех этих помолвок, свадеб и горькой зависти. Я отказалась срезать путь, как предлагали охранники, — лишь бы не видеть Молочной колонны, у которой когда-то оставили дочку Горации. Зима выдалась бесснежная, но серые тучи все-таки заслоняли солнце, окутав улицы мрачной пеленой. Оказавшись на месте, мои провожатые забеспокоились, как бы не начался ливень, и отдали мне единственный зонт, а сами остались ждать под сенью арок.