Дочь гипнотизера
Шрифт:
Хромову показалось, что дрогнула кисейная занавеска, показалось. Я вожусь с Розой, подумал он тотчас, спеша вернуться в область морали, не потому, что так мне велит высший разум. Роза необходима продолжению моей жизни на бумаге. Без нее я перестану быть собой, проще говоря, останусь ненаписанным... Эта мысль, хотя и прежде посещала его неоднократно, понравилась Хромову, как нравились ему все мысли, не находящие подтверждения в его поступках, и все же, при взгляде на покойный дом Успенского, тревога его не покидала. Что происходит? Вопрос относился уже не к тому, что происходило в доме, за кисейными занавесками,
7
Для того чтобы попасть на застекленную веранду, следовало воспользоваться ненадежной приставной лесенкой. Дверь внизу была заперта на висячий замок, заросший оранжевой коркой ржавчины.
От дикого разнотравья, от пестрой толчеи шел настоянный густой, одуряющий запах. Порхали стайки мотыльков, белых и голубых. Тускло блестела стеклянная банка, надетая на жердь в незапамятные времена. Раструб вьюнка проглотил пчелу, но, поперхнувшись, выплюнул. Дерево завернулось в листву, как в дырявый плащ. Треугольник паутины колыхался. Капелька смолы мерцающим пунктиром стекала по доске. Черный куст с красными узелками цветов (обман зрения, направленного внутрь). Трава с длинными, вялыми листьями. Ведро. Клочки разорванной бумаги, застрявшие в колючках кстати вымахавшего терновника. Разгадка в пестиках и тычинках. Еще одно велосипедное колесо с засохшей грязью на шине. Справиться у Артемидора. Мои сны, подумал Хромов, глядя вниз, у нее во временном пользовании, или я иду на пользу ее снам?..
С каждым рывком вверх по приставной лестнице, отбиваясь от бурых косм плюща и сопутствующих золотых мушек, он чувствовал, как теряет тяжесть, странная бескрылая легкость наполняла его, точно под действием прущего из потемок души вдохновения, от перекладины к перекладине он постепенно превращался в блаженную пустоту, в риторическую фигуру. Энтимема доказательство, основанное на вероятной предпосылке.
Дом, похожий на старый дорожный сундук, перешел к Агапову от дальнего родственника, о котором он рассказывал с неохотой, точно испытывал какую-то вину за то, что пользуется оставшимися после усопшего вещами. "Я бы отказался от наследства, но у меня нет выхода...
– с неприязнью глядя на ветхие, глухие стены, говорил он.
– Это судьба-злодейка..." - "Но кто он, твой благодетель?" - "После как-нибудь расскажу, да я и сам толком не знаю, сказки какие-то, дальний родственник..."
Агапов избегал без надобности входить в дом, а знакомых своих вообще не пускал глубже застекленной веранды, где он устроил себе спальню (матрас в углу), кабинет (шкаф с книгами), мастерскую (широкий стол) и гостиную (два плетеных кресла и табурет). Хромов был знаком с Агаповым лет десять-пятнадцать, уже и не вспомнить, где встретились, вместе вращались в одних кругах (по выражению Агапова, литературно-криминальных, нет, поправлял Хромов, криминально-литературных), но он так и не мог сказать определенно, что за человек Агапов. Может, и не человек он вовсе, а только прикидывается человеком? Вопрос, на который у Хромова не было готового ответа.
Агапов в цветастой майке стоял возле стола, заваленного рулонами папиросной бумаги, какими-то досочками, картонками, изогнутой проволокой. В руке он держал большой нож.
"Что поделываешь?" -
"Бога!" - угрюмо сказал Агапов, рисуя ножом в воздухе какую-то фигуру.
"Что?" - не понял Хромов.
"Бога делаю, что тут непонятного!"
Агапов сердито воткнул нож в стол и опустился в плетеное кресло.
Действительно, ничего непонятного не было, даже очень в характере Агапова и в согласии с модным поветрием, сменившим поголовное увлечение спортом и танцами.
"Не хватает тех, которые уже есть?" - шутливо спросил Хромов.
"Все боги есть, но не у каждого есть изваяние!"
Рука протянулась к задвинутой под стол картонной коробке и достала бутылку пива.
"Будешь?"
"Нет. Отгадываю с трех раз. Бог пустоты?"
"Мимо".
"Бог дамы червей и короля пик?"
"Не угадал".
"Кто же это может быть...
– Хромов пожалел, что отказался от пива.
– Бог ваятелей богов?"
Агапов нахмурился.
"Всё шуточки..."
Он открыл бутылку о край стола. Пена залила руку.
"Для тебя это будет Анонимный бог".
Хромов взглянул на друга настороженно.
"Анонимный?"
Сквозь открытые узкие оконца ходил сквозняк, пахло нагретым на солнце деревом, клеем. Рыжий кот, раздвинув бамбуковую штору, прошел на запретную половину дома. Пчела билась о стекло.
"Ты видел сегодняшнюю газету?"
"Я не читаю газет".
Хромов вкратце пересказал так неприятно поразившую его статью.
Агапов выслушал рассеянно.
"И я хочу знать, какой подлец это написал... Кому нужно выставлять меня в дурном свете!"
"В дурном свете, это ты хорошо сказал...
– апатичное лицо Агапова внезапно пошло рябью.
– В дурном свете..."
"Я был в редакции. Делюкс утверждает, что ему ничего не известно".
"Да, да, Делюкс хитрая бестия..." - согласился Агапов, глуповато улыбаясь (глупая улыбка передается половым путем, подумал Хромов), вдруг порывисто взял со стола листик бумаги и, краснея, сказал:
"Вот еще что, я написал после долгого перерыва стихотворение. Не хочешь купить?"
Хромов полез в карман за деньгами.
"Надеюсь, цена стихов не возрастает пропорционально длительности предшествовавшего им молчания..." - сказал он шутливым тоном.
Но Агапов не был расположен шутить. Он педантично пересчитал купюры, проверив подлинность на просвет, и только тогда передал Хромову листок, исписанный по-детски старательным почерком:
На ложе сна холодный череп
глядит, но слышит песню эту,
а дева с крашеною грудью
и необычными сосками
стоит под деревом и плачет,
роняя слезы на ладонь.
Вдали веселый всадник скачет,
ему лизать неинтересно
на ложе сна холодный череп.
В душе томительно и тесно,
как будто камень стал поэтом,
а рыба руку откусила.
Увы, таинственная сила
не хочет быть ни тьмой, ни светом,
и сон иголкой колет сонь.