Добрый
Шрифт:
— Добро! А ты чего как клоун вырядился?
Этот вопрос я услышал первым, когда открыл глаза. Произнесён он был заплетающимся языком. Языком моего мира.
— Да просто кто-то на мусорку карнавальный костюм вынес, — ответил на вопрос, адресованный мне, второй пьяно-заплетающийся голос.
— А, Добро из дурки слинял, а в
Да, это был мой мир. Это было мой двор. Это были мои соседи, алкаши, собутыльники. Три в одном, по совместительству. Сидели они в тени раскидистого клёна и, по возможности не привлекая внимания соседей, распивали очередную пол-литрушечку в мареве летнего дня.
— А с чего вы взяли, что я из дурки?
— Так долго не было.
— Мы думали, что ты откинулся где-нибудь.
— Даже помин за тебя выпили.
— А ты, гляди, живой.
— Значит, белка тебя посетила. И в дурку тебя упекли. А поскольку ты в этом маскараде, значит, сбежал. Отпустили бы — пришёл в своём.
Логика самого трезвого была непробиваемой. Да и меня она, если честно, устраивала. Свой, привычный мир. И пусть мне в нём осталось недолго, но он мой.
— Так что, плеснёте, пока снова не повязали?
— Не вопрос, Добро. Присаживайся.
После третьей я почувствовал себя самым счастливым человеком. И имя мне было — Добро. Простой российский алкаш, с простым понятным прозвищем.
P. S.
— Хватит губить себя!
Голос, звучавший в моей голове, приносил мне страдания в сотню раз большие, чем похмелье. И если последнее можно было вылечить простой опохмелкой, то его голос эта самая опохмелка активировала ещё сильнее.
— Изыди, сатана, без тебя тошно, — прошептал я, просто чтобы не молчать.
— Тебе тошно от того яда, который ты в себя вливаешь.
— Вот сейчас встану и поправлю это.
—
— Ит, пошёл ты… сам знаешь куда.
Да, моим новым похмельным кошмаром был тот самый Ит, из того самого мира. Он объявился возле меня на следующее утро после моего возращения. Появился вместе с головной болью. И добавил к этой боли адских ноток своим занудством. Как нашёл — непонятно. Но убираться не собирался.
— Перестань себя губить, — продолжил занудство Ит, когда я, с трудом поднявшись, пытался дрожавшей рукой налить себе похмельный стакан.
— Моя жизнь! Как хочу, так и распоряжаюсь.
— А обо мне ты подумал? Что будет со мной, когда ты умрёшь?
— А вот тут ты не угадал. Мне Хлоя обещала вечную жизнь.
Получив утреннюю спасительную дозу и размочив под краном свою внутреннюю, как вы помните, самую засушливую пустыню, я влез в те самые тапочки и пошаркал к окну, чтобы оценить сегодняшнюю погоду.
Вечная жизнь — это, конечно, хорошо. Но вот профинансировать эту вечную жизнь никто не удосужился. Нужно было ползти и добывать средства на какую-никакую выпивку и столь же какую-никакую закуску. Хорошо хоть только для себя. На всех домашних животных с недавних пор был наложен строжайший запрет.
Заоконье встретило меня занудным моросящим дождём. Тем самым дождём, который мог зарядить и на неделю. Желания вылезать под него, пусть и из запущенной и неопрятной, но сухой квартиры не было совсем. Я ещё раз с тоской осмотрел двор с высоты своего окна, и…
Глаза. Три пары глаз пристально смотрели на меня с улицы. Я не видел, кому они принадлежали. Дождевая пелена, высота далеко не первого этажа и, в конце концов, миллион лет не мытые оконные стёкла. Конечно, я не видел. Я просто почувствовал.
И, чёрт возьми, я знал, кто на меня сейчас смотрит…