Добрый вечер
Шрифт:
– Вот, – посетовала она. – Опять не спишь, думаешь? А вставать ни свет, ни заря. Такой режим вреден. Ох, я бы этих жуликов вообще больше не выпускала.
– Даже тех, кто по недомыслию ошибся?
– Ну, если по недомыслию… Но это – раз! А то и второй, а третий… – и все оступается? Хромота это, а не ошибки.
– Хромота тоже вылечивается. Пусть, с третьего раза – а получится.
– Добренькими мы становимся, Володя. Не добрыми, а добренькими… Разницу понимаешь? Это, когда добро делается формально. Распевали: «А паразиты никогда…», так и думала, что никогда! – мама
– Люди людей судят! – разговор этот возник не впервые, и Володя лишь слабо сопротивлялся. Тем более, мама не во всем была неправа. – А аппаратов, которые бы в души заглядывать позволяли, нет!
– А я помню, нам последнего паразита обещали показать! А теперь в газетах о хищениях меньше, чем на несколько тысяч и писать считают неудобным.
– Те, кто обещал – поторопились. Теперь на эти вещи мы здраво смотрим. А закон наш добрый, потому что лучше уж ошибиться с добротой, чем переборщить со строгостью. Тебе-то не надо эти вещи разъяснять.
– Ладно, ладно, разъясняльщик. Спи лучше, может, завтра как раз и выловишь последнего паразита. А я все же заварю тебе травки. Вчера с Дона привезли.
– Спасибо, мама.
Как мало надо, чтобы снова почувствовать себя маленьким. Легкая ласковая материнская рука, заботливо поправленное одеяло, теплый поцелуй в седеющую макушку.
Сашка старательно намылил щеку, попробовал на ногте жало бритвы и провел по щеке. Брился он с вечера, потому что уходить от подружки, у которой он остановится сегодня, придется рано утром, родители вернутся с ночной смены. Бритва цеплялась за щетину. Разве эта «Золингер», как у него дома? Но после того случая на стройке, Сашка рядом со своим районом и близко не показывается.
Хорошо он тогда милиционера провел. Вот тебе и МУР. Надо будет Николаю рассказать. Пусть посоветует, что дальше делать.
Все-таки лезвие никуда не годится. Вон сколько щетины осталось. Завтра совсем заросшим будет. В парикмахерскую не зайдешь – денег совсем мало. Да и страшновато на людях… Из того, что они с Николаем экспроприировали, Сашка не позволял себе взять ни копейки. Пока не разделили.
Сколько ему там причитается? Если даже треть – это ж какие деньги!!! Может, вместе с Николаем куда махнуть? На Камчатку, к примеру. Вольные края, богатые. Личность только в таких местах и вырастает.
Вон, Николай, каких глубин самосознания и свободы личности достиг. Сашке нравится суровая немногословность его приятеля, решительность и пренебрежение к толпе.
Николай поймет сложность обстановки. Недаром, уголовный розыск им заинтересовался. Может, из-за того толстяка? Откуда они узнали? Ладно, Николай что-нибудь придумает, поможет.
И Сашка начал по-новой яростно скрести свою щеку.
Он, уже знал, что две вещи она любит больше всего на свете: цветы и яблоки. Это было замечательно. Денег как рез хватило на букетик роз и два сочных яблока, которые продавал жгучий
И все было, как рассчитано: сначала легкий восторг – от такого замечательного букета и скромное приятие похвалы, потом предложение погулять по стареньким московским переулкам с экзотическими названиями. Но помешал дождик, который, казалось, ехидно выстукивал по карнизам: «Ну, а теперь, что ты будешь делать?» А что действительно делать? Современные девушки, даже самые лучшие, любят богатых мужиков, добытчиков. Литвин добытчиком никогда не был. Он был увлекающимся человеком. Любил делать то, что ему нравится, а сколько за это платили – было делом пусть и важным, но второстепенным.
Опасения оказались напрасными. Они просто стали… кататься в метро. А когда надоел шум поездов и мелькание огней вышли наверх и спрятались под тяжеловесный козырек старого московского особняка. Дождик, сменив иронию на доброту, тихо заклевал в темную жесть навеса, зная, что этот негромкий стук лучше любой музыки, помогает разговору двоих.
– Почему ты хотел встретиться именно сегодня? – спросила она, – Я институт прогуляла. Завтра же у меня свободный вечер.
– Я не знаю, когда освобожусь завтра. Может, очень поздно.
– Фи, какой противный, – она ласково стукнула его в плечо своим маленьким кулачком. – Не можешь сделать любимой девушке приятное? Сказал бы, что чуть не умер, не видя меня так долго, что считаешь минутки до нашей встречи, поэтому настоял на свидании. А то «завтра некогда»! Совсем одичал там, со своими уголовниками.
– Зато у тебя есть возможность проделать невероятный эксперимент – вернуть меня к цивилизации. Но учти, одичание любого холостяка после двадцати семи, происходит в крайне сложных формах.
– Уговорил, – согласилась она, – Слушай, а расскажи, чем ты сейчас занимаешься в своем розыске? Всяких пестрых ловишь, из международной мафии? Или секрет?
– Нет. Просто ищу нехорошего человека….
– Хочешь дам тебе другого? Искать не придется. У нас начальник отдела такой нехороший.
– Тот еще хуже.
– А банда у него есть? Как в фильме «Черная кошка»?
– Нет. Просто этот человек – большая сволочь, которой помогает сволочь поменьше. А называем мы это дело очень просто – «Добрый вечер».
– Не эффектно, Романтики нет. Назвали бы тогда «Будьте здоровы!» или «Как самочувствие?»
– Смейся, смейся. Это у тебя от безграмотности. Чему вас только в институтах учат? Слушай внимательно, говорю для малограмотных. В начале века, у преступников была еще своя «империя», которая и на заграницу выходила. И вот ее «подданные» решили придумать свой язык. Чтобы никто их больше не понимал. Придумали. И назвали «музыкой».
– И как звучала эта «музыка»?
– Для непосвященного человека совершенно непонятно. Это была смесь немецкого, венгерского и цыганского языков. Причем многие вещи или действия имели символические названия. Гостиничная кража, например, называлась «гутен-морген» – доброе утро, дескать, проснулись, а чемоданчиков нет. И у нас похоже. Хотел человек к вечеру разбогатеть, а вышла крупная неприятность. Вот тебе и «Добрый вечер»!