Добрые Люди
Шрифт:
— Стой! — воскликнул игрок, сидевший ко мне спиной. — Я, как хозяин горы, имею право заказать три круга распасов.
— Ты чё, Сиплый? — четвёртый игрок воспротивился. — Мы тут не в веренку играем, какие распасы-то?
— А я бы сыграл, — сказал служивый.
— Ферзь, дай человеку отыграться? — подмигнул Милид. — Сиплый, сдавай.
Я попивал вино и наблюдал за игрой. Судя по всему, Экиль надевал мундир только по вечерам и играл на пару с Милидом. Эти двое довольно ловко переглядывались, сообщая друг другу свои карты. Приём старый, но с невнимательными игроками всегда работает верно.
— Слышал
«Зубы заговаривает».
— Дело так было. Схватили нашего брата законники, мол, по что священника угробил, ну тот, как на духу всё и выдал. Рассказывает: «Собрались мы пульку расписать: я, брат мой и священник. Ну играем. Я — в трефу, брат — трефу и священник — трефу. Я снова в трефу, брат — трефу и священник — трефу. Я в третий раз в трефу, брат — в трефу и священник — в трефу». А законник глаза выпучил, да как заорёт: «Да за такое же канделябром по башке надо!» А мужичок: «Ну я так и сделал».
Экиль и Ферзь заржали, что кони ретивые. А вот Сиплый юмора не уловил.
— Ну и в чём соль, за что он его убил-то? — спросил он.
— М-да, — протянул Милид. — То-то я гляжу у тебя бочка в горе. Карт сколько?
— Ну без шестёрок, тридцать две. — Сиплый задумался.
— Ну. А мастей четыре. Восемь карт на масть. Где священник девятую взял?
— А-а-а-а, ну да…
Ещё около часа игроки «крутили распасы». Наконец расписали пулю: Экиль остался при своих, Ферзь немного выиграл, а Сиплый проигрался в труху. Довольный собою Милид пересчитал монеты и ловко сгрёб их в кошель. На том игра завершилась. Преферансисты спустились вниз, а шулер поманил меня в смежную комнату.
— Люблю я, когда ваш брат дела делает, — сказал шулер. — И трёх часов не прошло, а Купеческий уже на ушах стоит. Принёс?
Я выудил из-за пазухи грамоты ван Сота и протянул одноухому. Милид окинул бумаги беглым взглядом и аккуратно положил на стол. Что-то в его поведении было не так, но я заметил это слишком поздно: шкаф сместился в сторону и в кабинет вошёл человек в белой сутане.
[1] Игра слов: имеется в виду «гусарика» — игра в преферанс для двух игроков.
Глава двадцать вторая
Милид пятился и виновато улыбался от чего изуродованное его лицо походило на жуткую маску — маску смерти. Я стоял как вкопанный. Тело не слушалось. Человек в сутане вёл себя так, словно не замечал нас. Он подошёл к столу, взял грамоты и поднёс к свече.
— Я могу идти? — очень тихо спросил Милид.
Человек сделал небрежный жест рукой, и шулер выбежал из кабинета, заперев за собой дверь на замок. Я прикидывал шансы и результат всегда был один — к утру моё тело выловят у пирсов. То, что этот незнакомец не имел никакого отношения к клиру, хоть и носил их одежды, я понял сразу: моя кожа не светилась от воздействия его силы. Колдун или владеющий? Впрочем, это уже значения не имело.
«Как глупо я попался».
Колдун изучил бумаги, поводил рукой над печатями, и они рассыпались, а текст на бумаге вспыхнул и стал меняться. Незнакомец взял дополнительный канделябр, поджёг свечи и обойдя стол сел в кресло. Он продолжал игнорировать меня. Чего уж там, ясное дело: меня он определённо записал в покойники.
Раздался грохот, стекла задрожали. Затем ещё один, а потом и вовсе звуки взрывов слились в сплошную какофонию. Тизу снова обстреливали. Колдун отложил бумаги и наконец удосужился взглянуть в мою сторону. Из-под узких бровей
«Чистый!»
Зеленоглазый убрал бумаги в рукав и высоким голосом сказал:
— Извини, но так будет проще.
Он выставил ладонь и сделал жест, будто пытался взять пригоршню воздуха. Мой поток в мгновение ока улетучился. Пустота поселилась в груди, а ноги в раз сделались ватными и лишь благодаря сдерживающей силе чистого, скрутившей тело параличом, я не упал. Незнакомец выждал ещё, а после его чары развеялись. Я ухватился за спинку стула, но удержаться не смог и завалился на бок. В какой-то момент стул частично закрыл меня от глаз зеленоглазого и я, сорвав с груди медальон Дейлы, сунул серебряную пластинку в рот.
Чистый смотрел на меня молча. Наконец я совладал с приступом слабости и сумел подняться с пола. Но ноги всё ещё плохо слушались, пришлось поднять стул и сесть. Так стало гораздо легче. В глазах немного прояснилось.
— Добрые Люди, — чистый произнёс это так, будто пробовал на вкус каждое слово. — Согласись. Ваша сила в неведении, но она зачастую выступает в роли вашей слабости. Исполнители не знают заказчиков, посредники не знают исполнителей, и так далее. Мне всегда было интересно, что можно вытянуть из Лунного человека, попадись он? Видит Создатель — очень мало. Ведь с кругом вы общаетесь исключительно через письма, которые никто прочитать не может. За это ручаюсь. Лично пробовал — сложные связи, двойная структура потоков, две сферы… жуть. И получается, всё что ты можешь сообщить — кличку пройдохи, — он кивнул в сторону двери, — Милида. Ну, быть может, ещё несколько вымышленных имён таких же исполнителей как ты да посредников. Как удобно. Поговаривают, что вы даже способны менять внешность. Сколько ваших попало в лапы законников? Двое? Трое?
Я молчал, так как вопрос был риторический.
— Поговаривают, что вы даже прошлого своего не помните. Некоторые предполагают, что барство лишает вас памяти после каждого заказа.
Чистый отчасти был прав, но я своё прошлое помнил. Это тайну я нёс тяжким грузом с посвящения и до сегодняшнего дня. Никому не говорил об этом, боялся, что у меня отнимут прошлое — единственное, что не давало мне скатиться, превратиться в демона, в безжалостного убийцу. Стать тем, кем пугают детей и не без основания, потому как некоторые из братства даже мне казались сущими порождениями Тьмы. Но ещё больше пугало меня то, что если я попадусь, то выдам на допросах, — а я обязательно выдам, тут сомневаться не приходилось — всё, что помнить не должен.
Я переложил тонкую серебряную пластину под язык, чтобы иметь возможность отвечать чистому. Раскусить впаянный в медальон шарик с ядом я всегда успею.
— Зачем ты мне всё это говоришь? — спросил я.
— Мне любопытно. Обратная сторона медали: Милид, зная всю вашу кухню изнутри, сдал тебя клирикам, смело полагая, что раз концы в воду, то на него не выйдут. Каков гадёныш.
— Ты не из клира.
— Увы, — он улыбнулся. — Твоё счастье, что я всегда серьёзно отношусь к делам и имею привычку лично следить за ходом, так сказать, событий.