До второго потопа
Шрифт:
Эшелон недолго стоял в Арзамасе, а душу словно обдало теплой волной. Где-то неподалеку, всего в нескольких десятках километров мерцает за окном керосиновая лампа, и сидят за столом его родители. Потрескивают дрова в печи. Они вечеряют – едят картошку с квашеной капустой, и говорят о нем, Севке, о его брате Толике, которого тоже закрутила в свою воронку война. Тихо, темно, только снежок падает в свете луны, да спят покрытые инеем могучие осины окояновского леса. Севка любил осинники. Собравшись в стайки, осины светятся серебром и звенят необыкновенным звоном, словно цыганки монистами. В них по – особому чисто и пахуче. Когда Севка привезет Настю к родителям, он обязательно поведет ее в лес, в свои любимые осинники, и будет целовать ее под звон их серебряных листьев. Он обязательно найдет ее и привезет к родителям. Надо только закончить войну. Осталось недолго. Немца уже погнали от Москвы, и глядишь, к лету, выкинут его за пределы Родины. По всему видно, что готовится большое наступление и его артиллерийский полк примет в нем участие. Месяц назад Севка окончил Томское артиллерийское
Вечером встали на безымянном полустанке и получили команду к разгрузке. После недельного вынужденного безделья все пришло в бодрое движение. Ездовые открыли конные вагоны, положили настилы и выводили на открытый воздух отдохнувших, хорошо откормленных тяжеловозов. Артиллеристы скатывали на землю покрытые клеевой побелкой пушки. Полк сходил на землю и медленно вытягивался по зимнику, ведущему в темные, поросшие редкими перелесками поля. За ночь он должен был одолеть марш-броском тридцать километров и к рассвету прибыть на передовые позиции. С темнотой пороша прекратилась, облака ушли и на угольно-черном небе проступили мириады звезд. Стало заметно холодать. «А ведь Рождество скоро» – подумал Севка – сегодня третье января. Значит и морозы Рождественские».
Поначалу двигались относительно легко. Здесь прошли танки и их гусеницы вмяли снег настолько, что колеса пушек не вязли. Но лошади все – же уставали, и солдаты шли рядом, помогая им в трудных местах. Перекуры были короткими. Командир спешил и гнал полк вперед. Ясная ночь предполагала ясное утро, а значит и фашистскую авиацию. Однако на середине пути дорога разошлась в две стороны. Следы танков ушли вправо, а полку предстояло двигаться по едва заметному, сильно заметенному снегом санному пути. Движение замедлилось. Уставшие лошади едва тянули утопавшие по ступицы пушки и усилия красноармейцев им мало помогали. Севка понял, что к рассвету они заданного пункта не достигнут. Командир полка майор Горюнов созвал офицеров на летучку. Он сидел на зарядном ящике в своем белом сибирском полушубке, с темными кругами под глазами и обострившимся носом.
– Мы завязли. Лошади не тянут. Люди устали. Какие будут предложения? – спросил он своим прокуренным трескучим голосом.
Офицеры молчали. Все понимали, что по законам военного времени невыполнение приказа влечет суровое наказание. А приказ – прибыть в расположение дивизии на рассвете. Но какой совет они могли дать? Снег превратился для полка в непреодолимую преграду. Воцарилось молчание. Наконец, комиссар полка Звягин, бывший партийный работник тридцати с небольшим лет, произнес:
– Самое лучшее, что я могу тебе посоветовать, Степан Гаврилович, – это послать за подмогой в дивизию. Не мы виноваты, что дорога непроходимая. Без техники мы ее не одолеем. Лыжи у наших разведчиков есть. Направляй их с пакетом до штаба дивизии. Здесь еще километров десять-пятнадцать осталось. Глядишь, трактора или танки подошлют.
Посланцы ушли в темноту, ездовые накрыли лошадей попонами, а солдатам было разрешено развести в укромных местах костры и отдыхать. Полоса вдоль дороги поросла мелколесьем. Солдаты нарубили небольших березок, запалили костерки и расположились кружками, вокруг них. Севка подсел к костерку своей батареи и слушал солдатские разговоры. Мороз потихоньку забирался в валенки и рукавицы. Ждать надо было не менее трех часов.
Два танка пришли в полночь и задрогший на холоде полк медленно зашевелился, чтобы возобновить движение. Шли медленно и к рассвету явно не успевали. Но теперь душа не болела – начальство знало положение. С рассветом снова посыпал снег, не дававший чужой авиации делать свое смертельное дело. Когда полностью рассвело, пошли по местности, где война недавно бушевала во всю силу. Здесь не осталось ни одной целой деревни. Вдоль дороги торчали останки сожженных и разбитых снарядами домов, валялась домашняя утварь и клочки одежды. Кое-где на пепелищах копались люди. Лишь иногда несколько сохранившихся изб виднелось в ряду обвалившихся печных труб, да бездомные собаки бродили среди остатков жилья. В заваленных снегом полях стояло множество разбитой техники, словно в остановившемся мгновении запечатлевшей всю ярость сражения. Танк с красной звездой, наехавший на немецкую пушку, поднял ствол орудия в небо, словно слон, раздавивший тигра и получивший в этот момент смертельный выстрел. Группа немецких бронетранспортеров, попавшая под залп термитных снарядов «Катюши» запечатлела ужас мучительной смерти, испытанной немцами. Стволы пулеметов провисли как пластилиновые, люки оплавились, из одного из них торчали сгоревшие остатки руки. Среди перевернутых и разбитых бронемашин и броневиков виднелся даже фюзеляж сбитого самолета.
На полях работали похоронные команды, которые сносили трупы немцев и советских солдат в отдельные кучи и хоронили их в братских могилах. Кучи трупов были огромными. Мертвые, заледенелые люди лежали как дрова, с торчащими руками и ногами, скрюченными пальцами, обезображенными лицами. В воздухе еще не исчез запах гари и тлена. Севке не приходилось никогда раньше встречаться с массовой смертью. Весь опыт его молодой жизни ограничивался тем, что ему изредка приходилось
Наконец, с большим опозданием прибыли на исходный рубеж, в 342 дивизию, и получили боевую задачу. Артиллерийский полк придавался передовой группе, которая должна была преодолеть сопротивление немцев на левом берегу Волги, перейти реку по льду и смять вторую линию обороны на правом берегу, образовав брешь для прорыва.
Трое суток готовились к работе: изучали топографию местности со схемами укреплений врага, готовили матчасть, работали с личным составом. В артполк влили остатки нескольких разбитых ранее противотанковых батарей. Один из бывалых – наводчик Сергеев попал в батарею Булая. Он выделялся среди новобранцев особой манерой держаться и свойством быть во всем первым – и у котла, и на позиции. Бойцы сразу приняли его первенство, и растопырив уши слушали его байки. А судя по ним, Сергеев успел побывать в пекле и выйти из него живым и здоровым.
Погода установилась прекрасная – мороз и солнце. На удивление немецкая авиация не донимала. Лишь в небе привычно висела ноющая, как зубная боль, точка самолета-корректировщика. Немцы, видно, поняли, что русские готовят наступление и закапывались поглубже. Здесь, на передовой Севка впервые увидел новые танки Т-34 и КВ-1. Особенно его впечатлил «Клим Ворошилов». Зная пробивную способность своей пушки, Севка прикинул, что она, скорее всего, лобовую броню этого богатыря не взяла бы. Хотя боковую – пожалуй. Вообще Севка гордился своими орудиями. Новенькие ЗИС-2 стали выпускаться только несколько месяцев назад. Это были удобные, скорострельные и сильные орудия. Пушки были настолько мощными, что Ставка приказала осенью прекратить их выпуск, потому – что они пробивали броню немецких танков как жестянку. Ведь основной танк вермахта – Т-3, имел лобовую броню всего в 5 сантиметров, а боковую и того меньше. Тяжелых танков немцы пока не делали. Бить в башню такой машины было бесполезным делом. Если не попадешь в зарядный отсек, то снаряд прошивает танк насквозь, и уходит в воздух, не выводя его из строя. Противотанковые ружья и сорокопятки для таких танков годились больше. Их снаряды проникали в коробку и метались там, поражая живую силу.
Да, советские машины превосходили немецкие. Только у немцев их было много, а у нас пока маловато.
Седьмого числа был зачитан приказ о наступлении. Стоя в ряду артиллеристов и слушая сиплый голос командира полка, Булай ощущал, как в душе его растет тревожное напряжение. Завтра начнется… После ужина он в который раз проверил состояние казенников и прицельных приборов орудий, приказал расчетам ложиться отдыхать и прилег сам в своей командирской землянке, выкопанной бойцами на скорую руку. Дневная усталость взяла свое и он заснул. Но словно разбуженный чьей-то холодной рукой, проснулся задолго до рассвета. И уже не мог вернуться в сон. Тревожное ожидание забрало душу в свои руки. Полежав с открытыми глазами, Булай поднялся, вышел из землянки и закурил. Ночь еще властвовала над миром. В небе мерцали кристаллики мелких зимних звезд, передовую окутала тишина. Не поднимались вверх даже осветительные ракеты, которые немцы в обычное время жгли бессчетное количество. Мир будто сжался перед началом новой кровавой схватки. Севка облокотился на бруствер и смотрел на едва видные силуэты холмов и зарослей кустарников на стороне врага. За кустарником едва угадывались развалины деревни Ножкино. Там, впереди несла подо льдом свои воды Волга. Впервые он увидел эту великую воду лет десяти от роду, когда батя взял его с собой в Нижний покупать сельхозинвентарь. Они стояли тогда на откосе рядом с Кремлем и любовались открывшимися видами. Был жаркий летний день. Под бездонным бирюзовым небом неспешно катила свои воды Волга, а по ней шли белые суда, покрикивая низкими голосами гудков. И было что-то могучее, что-то родное в этом движении. Мальчишка ощущал себя окруженным незримой любовью всего сущего, которое дарит ему эту красоту. Позже Севка пару раз ездил рыбачить со своими друзьями-студентами в окрестности Лыскова, расположенного не так далеко от техникума, где он учился. Ночевки на берегу Волги с костром и песнями остались в его памяти теплой и жизнерадостной картиной.
И вот теперь его Волгу захватили пришельцы. Они обуглили землю вокруг нее, сожгли человеческое жилье и убивали, убивали, убивали…. Они исключили его, Севку, его отца и мать, весь русский род из списков достойных быть на Земле. Страшные картины принесенной врагом беды всплывали в памяти парня. «Гады, гады, проклятые – тяжело ворочалась в его голове мысль – карать вас, карать беспощадно» и чувство ненависти камнем давило грудь.
Еще в темноте заняли боевые позиции. Ровно в шесть в зенит с шипением пошли три сигнальные ракеты, и линия фронта окрасилась вспышками выстрелов, белые сполохи озарили темные низкие облака. Севкина батарея вела огонь по укреплениям в редком кустарнике вдоль реки. Булай давал команды, как на учениях и так увлекся, что забыл, что это совсем не учения. Но потом в грудь словно толкнуло – ведь это война. Стреляли недолго, всего пять минут, экономили снаряды. Канонада затихла и в атаку пошли штурмовые группы с танками впереди. За танками перебежками, быстро растворяясь в темноте, двигалась пехота. Булай получил приказ перенести огонь на укрепления на правом берегу, откуда заливисто трещали крупнокалиберные пулеметы и бухали укрытые в капонирах пушки. Немецкие доты обнаружили себя огнем, и Севка приказал выцеливать их по трассерам, рассекавшим темноту.