До самой сути

Сименон Жорж

— Зачем? Мы скоро вернемся. Дела у нас самое большее на полчаса.

Пембертон, не прерывая игры, бросил издали:

— По пути спуститесь к реке: потом расскажете, как там.

— Договорились.

Пи-Эм поклялся себе удержаться, но не совладал с собой: проходя мимо кресла, в котором сидел до разговора с Эмили, он схватил свой еще наполовину полный фужер и осушил его одним жадным глотком.

Брат смотрел на него. Пи-Эм утер рот.

— Пошли.

Почему так встревожилась Лил Ноленд? Видимо, слишком уверовала в

его выдумку и предполагает, что у Доналда после приезда к ним начался приступ.

Пи-Эм тоже испытывал страх, глухой, пока еще смутный и все-таки настолько сильный, что все тело его покрылось омерзительным потом.

5

В машине оба молчали. Через несколько минут Доналд услышит голоса Милдред и детей. Естественно, он собирается с мыслями, как верующий перед исповедью.

Еще один поворот, и дорога углубляется во владения Норы. Два столба, белый, всегда открытый шлагбаум, низкий барьер из рельсов — преграда для скота. Вверху щит с надписью золотыми буквами: «Ранчо М-М».

Всюду полная тишина, если не считать хлюпанья, с которым шины разбрызгивают лужи. Вопреки всем ожиданиям, первым заговорил Доналд. С таким видом, словно даже в такую минуту ему крайне важно получить ответ на свой вопрос, он осведомился:

— Это все Норино?

И как бы уточняя смысл сказанного, сперва посмотрел на щит, потом обвел глазами поля и горы вокруг.

— Да, Норино.

— От первого мужа?

Вместо ответа Пи-Эм лишь пожал плечами, и Доналд замолчал. Чуть позже оба вошли в пустой дом, запах и атмосфера которого полностью изменились за одни сутки потопа даже, так сказать, на вкус. Комнаты пропитались непривычной холодной сыростью. Со стен веранды капала вода, и по полу бежали ручейки. Подушки садовых кресел насквозь промокли.

Телефон стоял в гостиной, на самом виду, но кроме него были и другие аппараты: в спальнях у Норы и у Пи-Эм и еще один, на кухне.

— Позвонишь отсюда?

— Мне все равно.

— Предупреждаю: телефонистки, особенно в воскресенье к вечеру, когда у них мало работы, проявляют порой излишнее любопытство и слушают разговоры.

— Мне все равно.

— А мне нет, — парировал Пи-Эм. — Моя ногалесская контора — в двух шагах от «Белл-телефон». И потом, я-то останусь здесь, понятно?

С почти оскорбительным недоумением Доналд проронил:

— Я не собираюсь упоминать о тебе.

— Давай я вызову. Дело привычное.

— Минутку.

Уже довольно давно, почти с самого выезда от Нолендов, Пи-Эм чувствовал, что Доналд собирается принять какое-то решение; сейчас тот без колебаний направился к шкафу с напитками. Открыл его, как у себя дома, взял первую попавшуюся бутылку виски, посмотрел на брата.

Взгляд был твердый и недвусмысленный. Он означал: «Можешь делать что угодно — я все равно выпью».

Доналд уже поднес горлышко ко рту, но спохватился.

Он же

знает, где взять стаканы: сам утром мыл посуду вместе с Норой.

Он налил себе порцию, которая в любом баре сошла бы за двойной бурбон, проглотил ее почти залпом, скривился от отвращения.

— Теперь вызывай. Один-ноль-три.

В комнате царила серая полумгла, похожая на сумерки: краски потускнели, даже мебель утратила свой блеск и не отсвечивала.

— Алло!.. Ногалес?.. Говорит номер пять, Тумакакори… Добрый вечер, мисс. Дайте Сонору, Ногалес, один-ноль-три.

Доналд стоял рядом, неподвижный, но — это угадывалось — такой напряженный, что Пи-Эм в конце концов тоже занервничал. А ведь ничего особенного не происходит.

Милдред позовут к телефону. С ней будет говорить муж…

— Алло.

Человек на проводе изъяснялся по-испански. Как все в долине, Пи-Эм со временем более или менее овладел этим языком.

— Попросите, пожалуйста, американку, которая у вас остановилась.

Пи-Эм поежился при мысли, что номер, возможно, не тот и дозвониться до Милдред не удастся. Доналд по-прежнему стоял рядом, прямой и застывший, но по коже у него бегали мурашки, словно он уже ощущал приближение Милдред. Как только в трубке раздался другой голос, он потянулся к ней, и Пи-Эм отдал ее.

— Это ты?

На другом конце провода прозвучали, видимо, те же слова, и наступило молчание, долгое молчание. Пи-Эм, стараясь ступать потише, отошел в сторону, для очистки совести спросил:

— Может, мне выйти?

В ответ Доналд только равнодушно пожал плечами.

Он по-прежнему стоял у столика, и провод свисал у него из руки.

— Ну как ты?

Глазами он искал опустевший стакан: его наверняка подмывало попросить брата подлить туда виски.

— Дети?.. Нет. Попозже… Погоди… Говори первая…

Доналд ухитрился, не кладя трубки, которую прижал Щекой к плечу, раскурить сигарету. Он не перебивал жену, а та, без сомнения, захлебывалась словами, силясь поскорее все высказать, выразить, объяснить.

Это тянулось долго, и за все время Доналд ни разу не разжал зубы, ни разу не повернул голову к брату. Когда наконец пришел его черед, он отчеканил — и чувствовалось, что каждое слово взвешено им заранее:

— Слушай. Ты знаешь, где я и у кого…

Что там еще вставила Милдред? Он сухо возразил:

— Ему придется это сделать. Но сейчас переправиться через реку, кажется, в самом деле невозможно. Я-то как-нибудь перебрался бы, но он понадобится мне и на другом берегу. Это может затянуться на несколько дней.

Погоди! Насчет тебя и детей я все устрою. Скажи только фамилию твоей хозяйки… Как? Эспиноса?..

Глазами он попросил Пи-Эм — вернее приказал — взять карандаш и повторил:

— Да, да, Эспиноса… Улица Витторио дель Сарто…

Сато? Сото?.. Да, дом сорок один…

Потом удостоверился, что брат успел записать.