До осенних дождей
Шрифт:
– А как со злом? Подберешь цитатку?
– Подберу, - спокойно кивнул отец Леонид.
– Не раз уже говорил и в том утвердился: кто же зло творит с умыслом и не ведая, да воздаст ему господь по делам его!
– А кто здесь терпит скорби и страдания, - в тон ему подхватил Андрей когда-то слышанное, - таковой там водворяется в радости. Или обретается, не помню? Вот я водворю этого зятька суток на пятнадцать - пусть пообретается в радости!
– О чем дискуссия, молодые люди?
– подошел Великий, помахивая тросточкой. Поклонился отцу Леониду, хлопнул привставшего Андрея по плечу: сиди, мол, сиди - не обижусь.
Он за эти дни стал уже
– Ну-ка, бросьте!
– строго прикрикнул Андрей, вставая.
– Уши надеру!
Переглянулись, усмехнулись, взглядами поспорили - кто первый, и, сделав вид, что уже докурили, щелчками послали окурки на дорогу, одновременно сплюнули - независимо и пренебрежительно.
– Это с ними у вас инцидент произошел на речке?
– спросил Андрей Великого.
– Я сразу не поинтересовался...
– Да что ты, шериф, какой там инцидент - не стоит твоего беспокойства. Я не в претензии. Как говорит мой знакомый слесарь-сантехник, не будем ломать копья об эту тему. Ребята у вас хорошие, шустрые. Мы уже подружились. Люблю этот возраст - трудный, но благодатный и счастливый. Все мы через это прошли, и, к сожалению, безвозвратно. Кто из нас не вспоминает с теплой грустью свою первую сигарету, первую рюмку вина, первый романтический поцелуй? А, отче Леонид?
– Я некурящ, непьющ.
– Простите великодушно, - развел руки Великий, - немного зарвался по инерции. Не откажите в любезности - позвольте осмотреть ваш храм работнику искусств, специалисту по фрескам - живейший интерес питаю к подобного рода творчеству.
– Это не мой, это божий храм, - ответствовал несколько смягченный отец Леонид.
– Осмотр его никаким образом гражданским лицам не возбраняется. Прошу!
– Он посторонился, пропустил его в двери и, оставив их открытыми, спустился к Андрею, заговорил, понизив голос:
– Я в некотором недоумении, Андрей Сергеевич, относительно вашего прискорбного невнимания к церкви.
– Как это?
– ошарашенно сморгнув, уставился на него Андрей.
– Ко всенощной, что ли, не хожу?
– Я имею в виду ваше профессиональное, должностное внимание, - не принял шутки отец Леонид.
– Да, да. Вы обязаны добиться организации постоянного милицейского поста у церкви. Или какого-то другого вида охраны. Для верующих - это храм, а для всех остальных - музей. Музей с бесценными, невосполнимыми при утрате произведениями искусства. Ведь у нас почти все иконы старинного письма, есть Дионисий, есть школы Феофана Грека. А книги? Евангелию в чеканном по меди футляре поистине нет цены, нет равного. Впрочем, в Дубровническом музее имеется подробная опись - вы бы ознакомились с ней при случае, если моя тревога вас не убеждает. Меня удручает, как быстро вы забыли печальную историю с иконами, которые чуть было не попали в чужие руки. Вы тогда вовремя вмешались - отдаю должное, но в следующий раз вы можете опоздать...
– А в чем дело?
– обеспокоенно перебил его Андрей.
– Есть тревожные сигналы?
– Да нет, какие там сигналы. Просто вполне естественное
– Я понимаю... Ну, может быть, самое ценное - книги там, подсвечники и всякое такое - возьмешь домой?
– неуверенно посоветовал Андрей.
– Что вы! Дом деревянный, решеток на окнах нет - я не могу позволить такой риск. Здесь все-таки безопаснее, запоры хорошие, окна забраны, по ночам в боковушке сторож спит. Спит, Андрей Сергеевич! Сном праведника!
– Да не волнуйся ты так сильно. Кто у нас на такое решится?..
– Как знать... В ближайшие дни - я уточню, когда именно, - мне предстоит быть в отъезде. Направляюсь, по-мирскому говоря, на краткосрочные курсы повышения квалификации. Хотелось бы иметь спокойное сердце...
Андрей сдвинул фуражку на лоб, поскреб затылок:
– Да, задачка... Ну что - будем думать.
Из церкви вышел Великий. Щурясь после полумрака от солнца, оскаливая зубы, чем-то очень довольный, засовывал в нагрудный карман плаща записную книжку. Обратился к отцу Леониду:
– Благодарю за доставленное наслаждение. Имею честь и откланиваюсь с надеждой на повторный визит, - приподнял шляпу и спустился по ступенькам к ожидавшим его ребятам, пошел, окруженный ими, красиво покуривая длинную сигарету, похлопывая тросточкой по ноге.
На усадьбе колхозного пастуха Силантьева стояли двумя рядами громадные старые липы - видно, когда-то была аллея - и каждую осень щедро засыпали тяжелой листвой двор, огород и крышу дома. А летом из-за густой, не пробиваемой солнечными лучами тени ничего у Силантьева на огороде и в палисаднике не росло. Но липы он не трогал. Осенью терпеливо собирал подсохшую листву в громадные кучи, и, пока не сжег, со всего села сбегались покувыркаться в них ребятишки - не было для них лучшего удовольствия.
Андрей, прикрывая за собой косую - на одной петле - калитку, вспомнил, как совсем, кажется, недавно и он вот так же беззаботно барахтался и визжал в сухих палых листьях и с необъяснимой, какой-то тревожной грустью, будто зная, что скоро это кончится и никогда уже не повторится, вдыхал их незабываемый, горький и сильный запах.
Мальчишки (и Вовка-беглец среди них) сидели в этот раз спокойно на самой высокой куче, как грачи на копне, и, замерев, слушали бородатого Силантьева, который что-то рассказывал неторопливо, постукивая по земле старенькими деревянными граблями. Рядом на скамейке стоял самовар, и голубой дым из него пластами, похожими на ложащийся туман, неподвижно держался в сыром и сумрачном от лип воздухе, висел на голых ветках, цеплялся за крыльцо. Прямо, как у старого колдуна, подумалось Андрею.
Никто не заметил его, и он, подойдя ближе, услышал конец страшной сказки: "Теперь-то так не бывает, а в старину случалось... Этот самый упырь, он встает из могилы и ходит ночью по земле с закрытыми глазами и ищет ощупью детишек или кого помоложе, чтобы высосать кровь. И тогда, как насосется, он снова оживает и может жить среди людей, пока, значит, этой крови ему хватает. Ему, выходит, чтобы жить, нужна молодая кровь. Потом снова позеленеет, в могилу прячется, а по ночам опять встает, ищет. Вот в этот самый момент, как он ляжет, так надо до полночи вырыть его из могилы, отрезать голову, между ног ему положить да и вогнать в самое сердце кол, непременно осиновый. Тогда уж он - раз в сердце дыра, крови-то держаться негде - упырничать больше не сможет, сдохнет..."