До горизонта и обратно
Шрифт:
Мы уже шли по просыпающемуся городу. Я спросил:
– Что ты говорил вчера про крокодила, простолюдин?
– Право, не помню. Должно быть, приплел свою любимую пословицу из страны Иам: «Не бросай песком в крокодила, все равно это не приносит ему ущерба».
Я не стал вдаваться глубже в крокодиловую тему.
– Ты был в стране Иам?
– Да, – отвечал Джеди, – я был и в стране Иам, и в стране Иемех, и в странах Ирчети Мушанеч. Где я только не бывал.
На голову статуи великого правителя Me упали солнечные лучи.
– Песок в сандалиях твоих… – сказал Джеди.
– Что ты сказал?..
– Это стихи, прорицатель. Любовная песня у закрытых дверей любимой.
– Ты идешь к храму с любовной песней на устах? – спросил внезапно появившийся за нашими спинами Хахаперрасенеб.
– По-моему, это ты идешь к храму на устах с таковой, Хахаперрасенеб.
На сей раз голый череп жреца прикрыт был высоким ступенчатым головным убором. Лицо, как у собственной статуи. Бронза, зачеканенная до предела возможностей.
– Ты стал дерзок, Джеди. Не боишься так говорить со мной?
– На жаре страх вреден. К тому же не тебя мне сейчас следует бояться.
– Ты боишься себя?
– Нет. И даже не ополоумевших мальчиков, готовых на все, что бы царица ни приказала. Мужского ума хватит разве что на то, чтобы убить. Тут и бояться-то нечего.
– Вот как! – воскликнул жрец.
Я почему-то все больше верил Джеди, какая-то пелена спадала с моих глаз. Царица руками Фаттаха и, может быть, чьими-то еще совершает убийства. Но зачем? Даже Джеди этого не знает, а ведь он – единственный человек, который может знать все.
Мы помолчали. Потом Хахаперрасенеб сказал:
– Я понял тебя, Джеди. Я тебе не враг.
– А я всегда это знал, – ответил простолюдин.
И мы пошли дальше.
По пути я переосмыслил вчерашний разговор с Хахаперасенебом. Странно, ведь я сказал ему все, что он хотел услышать, хотя ситуацию я понимал диаметрально противоположным образом. Да, бывает и так.
Началась торжественная встреча жрецов с царицей. Все, что было дальше, я воспринимал обрывками, как кадры из фильма. Меня на самом деле не покидало ощущение, что я присутствую на голливудских съемках.
Ступени врезанного в гору храма. Ступени – площадь – ступени – площадка – и собственно храм. Группа жрецов в белом и золотом. Хатшепсут в серо-лиловой марлевке. Улыбающийся Джеди. Голубое небо и колоссы статуй, выступающие из скал. Священные кошки, шляющиеся под ногами, живописными компаниями греющиеся на солнце, прижмуривающиеся. Неправдоподобно хорошая видимость. Преображенное утром и гримом лукавое застывшее лицо царицы. Поедающие ее глазами жрецы. Запах благовоний, сжигаемых на жертвенниках.
– Подойди ко мне, простолюдин, – проворковала Хатшепсут, чуть закидывая голову.
Джеди приблизился.
– Сейчас сюда придут юноши, которым суждено стать жрецами в наших храмах. Им предстоит вкусить одиночество в кельях
– Я провел годы в одиночестве, – отвечал тот. – И лишь сердце мое было другом моим, и то были счастливые годы.
– И ты не знал ничьих объятий в те годы? – звенел голосок флейты.
У моей божественной Хатшепсут на ступенях храма откуда-то взялись черты блудницы вавилонской. Или девки с Тверской. Второе точнее.
– Я лежал в зарослях деревьев в объятиях тени, – отвечал Джеди.
– Не ты ли, о Джеди, сочинил песенку, в которой есть слова: «И запах ее волос пропитал одеяния мои?»
– Я не сочинял ее. Все, что я знаю об этой песенке, – она не для хора. По-моему, ее сочинил Сепр.
Царица вскинулась.
– Правду ли говорят, – голос ее стал низким, – будто ты можешь соединить отрезанную голову с туловищем?
– Могу, о царица, да будешь ты жива, невредима и здрава!
– Пусть принесут из темницы тело обезглавленного узника и голову его.
Джеди сказал хрипло:
– Только не человека, царица, – да будешь ты жива, невредима и здрава! – ибо негоже совершать подобное со священной тварью.
– Тогда принесите птицу! – крикнула Хатшепсут. – Принесите гуся и отрубите ему голову!
Уже несли гуся – очевидно, приготовленного загодя, – уже кровь его обагрила жертвенник, а простолюдин все глядел на царицу и глядел – неотрывно.
– Ну! – крикнула она.
Медленно он поплелся к жертвеннику. Мне не было видно, что делал он с гусем, и не было слышно, что шептал Джеди, – а губы его шевелились, и должен же был он что-то шептать. Жрецы обступили жертвенник. Хатшепсут сидела, вцепившись в подлокотники каменного кресла. И тут гусь загоготал. Джеди спустил гуся на площадку. На шее птицы перья и подпушь слиплись от крови; гусь неуверенно ходил, растопырив крылья, и орал.
– Все видели! – воскликнула царица. – Каково искусство Джеди видели все? А он в свое время отказался от посвящения в жрецы. Он ведь не входит в число жрецов, так, Хахаперрасенеб? И я плохо помню, почему?
Жрец нехотя отвечал:
– Он не пожелал пройти первое испытание обряда.
И добавил, наклоняясь к ней:
– Но это было так давно, царица.
– Не так давно, жрец, – отвечала она. И продолжала: – Я оценила твои чары, Джеди; не откажи показать их еще раз. Приведите быка!
Видок у нее, надо отдать должное, был распоясавшийся. Я не знал, что и думать.
Быка привели, обезглавили, испоганив белые ступени вконец. Джеди стоял на коленях перед тушей, и снова жрецы в золотом и белом загораживали простолюдина.
Зато я слышал короткий и тихий диалог царицы и Хахаперрасенеба:
– Ты слишком увлеклась заморскими снадобьями; ты не в себе, царица, уймись, очнись.
– Уж не думаешь ли ты, что можешь указывать мне, жрец? Или ты бесишься, глядя на Джеди?