До Эльдорадо и обратно
Шрифт:
Внезапно до меня доходит, что я слышу лекцию как будто с двух сторон одновременно. «Так, – думаю, – расплата прибыла». Начинаю тереть уши: говорят, если при оптических галлюцинациях нажать на глаз, можно понять, глюк это или нет – может, при слуховых растирание ушей поможет? Ничего не пропадает – видимо, реальность. Ага, вон радиоточка, из неё-то голос дуэтом и вещает. Я, хоть и выпивши, а остроты ума не потерял. Бегу обратно в номер к своим, расплёскивая воду из чайника.
– Братья! Не нужно никакого конспекта! И ходить никуда не нужно! По радио вся лекция транслируется, можно на кровати слушать, – говорю я и включаю радио погромче.
Однако моё открытие сонных друзей не обрадовало.
–
Да ладно, не удалось их заставить слушать и не надо. Пойду в номер, вздремну под лектора, а вечером что-нибудь им доложу – во сне усвояемость знаний лучше.
Жизнь наладилась. По утрам я кратко излагал приснившиеся мне мысли, народ согласно кивал, отпаиваясь компотом, к обеду приходили в себя, закупали, что надо, обсуждали программу на вечер и т.д. В общем, семинар задался.
Съездили, навестили нашего сухумского куратора. Это событие не стоило бы упоминания: обычное в те времена широкое кавказское гостеприимство, однако одна деталь из быта горцев запомнилась.
Решил хозяин нас свежей курятиной угостить.
– Сейчас, – говорит, – курицу добудем.
Достаёт пистолет и, не вставая с кресла, открывает беглый огонь по птицам, мирно гулявшим во дворе.
– Я человэк уважаемый, моя жэна нэ должна перед гостами срамится – за курицей гонатся, как какая-нибудь.
Во дворе пороховой дым, куры короткими перебежками следуют из укрытия в укрытие, демаскируя своё положение истошным кудахтаньем, женский коллектив дома выносит из-под огня раненых пернатых.
Вдруг хозяин прекращает артобстрел и в задумчивости начинает шевелить губами, подняв глаза к расположенным поблизости горным вершинам.
– Послушай, жэна, скока курица стоит? А патроны?
Выясняется, что один патрон стоит одну курицу.
– Нэ, так нэ пойдёт, ты лучше кур так лови, гости отвернутся, смотрэть нэ будут.
Но всему хорошему приходит конец. Сначала закончились деньги, а потом и семинар. Уже в аэропорту столицы суровая правда жизни напомнила о себе сразу и недвусмысленно: двигатель оставленной нами на стоянке «Копейки» замёрз, как «Челюскин» у пролива Беринга. Слава богу, девушки из конкурирующих банков выходили вместе с нами и, поскольку конкуренция на быт не распространялась, стали толкать наш жигуль. Дотолкали от аэропорта «Внуково» до Киевского шоссе – только тогда он завёлся.
Пока коллеги женского пола толкали наш автомобиль, на меня нахлынули воспоминания о похожем героическом поведении другой женщины, моей бабушки, с той лишь разницей, что машину она не толкала, а тормозила.
Когда мне было года четыре, ещё были в основном живы инвалиды – ветераны Великой Отечественной. И, как ни странно, государство иногда о них вспоминало – в положительном смысле. Так, одному дяденьке выдали машину для инвалидов.
Кратко опишу технические характеристики этой гордости отечественного автопрома.
Тип кузова – кабриолет, двухдверный. Двери открывались не как у современных машин, а наоборот: щель для удобства посадки водителя или пассажира – инвалида – находилась впереди открытой
Так вот. Наступил незабываемый день, когда инвалиду выдали новую машину: улучшенной конструкции – имелись четыре колеса, а в остальном то же самое. Мужчина прошёл войну от звонка до звонка, обладал душой невиданной щедрости и поэтому подарил старую трехколёску местной шпане, в составе которой выделялся мой дядя – подающий надежды боксёр лет семнадцати.
Счастье малолетних нарушителей закона и примкнувших к ним просто малолетних объяснить тем, кто тогда не жил, весьма затруднительно. Ведь даже велосипед в распоряжении несовершеннолетнего был редкостью не меньшей, чем сейчас, скажем, руководитель в образе альфа-цапли (или журавля?). Это я про взрослый велосипед. Детские двухколёсные ездили только в кино. На взрослом же мы катались так: одна нога на педали, вторая просовывается под раму и давит на другую педаль. Сам велосипед для сохранения равновесия удерживается с необъяснимой ловкостью под углом сорок пять градусов к мостовой. Стиль езды назывался: «под рамой».
И вот погрузил мой дядя своих друзей-пацанов (штук десять) в этот драндулет и поехали они производить положительное впечатление на близрасполагающихся девушек. А вслед за компанией мажоров по булыжной дороге (асфальт тогда в наш посёлок ещё не завезли) бежал рыдающий ребёнок (это был я), скандирующий требование добавить его к пассажирам, если уж порулить нельзя.
Поскольку наличие этого страдальца в фарватере мешало состряпать перед девушками образ благородного владельца авто, мой дядя открыл дверь и, поставив ногу на мостовую, затормозил. (Вот зачем двери открывались назад – конструкция позволяла дублировать отказавшие тормоза. В нынешней-то феррари так не получится!). Я тут же забрался по заднему бамперу в кормовое пространство, дядя дал газу, и мы понеслись.
Однако коллектив мажоров был обнаружен моей бабулей, возвращавшейся с рынка с полными сумками. Она, как и все в поселке, была знакома с состоянием тормозной системы чуда отечественного автопрома. Впечатлившись развернувшейся перед ней картиной, бабуля, не выпуская сумок, бросилась в погоню, догнала наш болид и, схватившись за задний бампер, остановила (как у Некрасова) железного коня. После краткой неполиткорректной разборки с моим дядей (её сыном) и мною, заключавшейся, в основном, нанесении нетяжких телесных повреждений продуктами питания (дядьке, например, досталось кочаном капусты по заду), я был отправлен для отбытия наказания домой, в угол, а начинающему плэйбою доходчиво разъяснено, что если он ещё раз рискнёт жизнью и здоровьем ребёнка, то… В общем, ясно.
Правду писал Некрасов о нашей женщине (цитирую в адекватном переводе на современные реалии): «Стального коня остановит, замёрзший жигуль заведёт». А вот Пушкин не прав, когда с горечью посетовал, что «… вряд найдёте вы в России целой три пары стройных женских ног». Пока девчонки толкали, я ноги рассмотрел: всё хорошо.
Эпизод пятый. Книга – друг человека
«Не надо относиться слишком трагически к изданию нелепой книги. Она ведь никому не причинила вреда. И вообще, лучше напечатать десять неполноценных книг, чем не напечатать одной хорошей».