Дни
Шрифт:
Мистер Блум медленно кивает:
– Знаю. Тебе даже оружие почти не приходилось доставать. Отличительный признак хорошего Призрака.
– Как правило, при обращении с ворами достаточно обычного такта и твердости.
– Ну вот. Я к этому и клоню. Ты же рождендля такой работы, Фрэнк.
– А это хорошо?
– Ну, по-моему, неплохо, когда человек занимается делом, которое ему подходит.
– Родиться для такой работы, которая лишает тебя индивидуальности, заставляет сливаться с фоном и превращаться в пустое место, – этохорошо?
Горечь
– Незаметность, – говорит мистер Блум осторожно, – должна быть лишь искусством. Ей не обязательно становиться чертой характера.
– А что, если это неизбежно? – Фрэнк наконец-то смотрит прямо на мистера Блума, обрушивая всю скорбную тяжесть взгляда могильно-серых глаз на своего начальника. – А что, если невозможно отсечь одно от другого и искусство со временем становится чертой характера, а работа – человеком? Помнишь Фолконера? Или Имза?
– Ну, у них были особые случаи, Фрэнк.
– А что нужно для того, чтобы с человеком приключился особый случай? Много ли, мало ли требуется, чтобы подтолкнуть его к краю пропасти?
Тут приносят дымящийся овощной суп в глиняных плошках, на внутренних ободках которых вручную нанесен узор из логотипов «Дней», и выстланную салфеткой корзинку с хлебом фокачча. Мистер Блум сразу же вооружается салфеткой. Фрэнк откидывается на спинку стула и продолжает барабанить пальцами, теперь уже по краю стола.
– Так чем же ты думаешь заняться? – спрашивает мистер Блум, отрываясь от минестроне. – Если уйдешь на пенсию?
– Буду путешествовать.
– А куда поедешь?
– В Америку.
Мистер Блум, поперхнувшись, брызжет слюной в ложку.
– В Америку, Фрэнк? Господи, да почему же в Америку?
– Потому что она большая. В ней можно затеряться.
– Ну, наш магазин тоже большой, люди то и дело тут теряются. Америка! Фрэнк, ты не шутишь? Я понимаю, принято считать, что это удивительная страна, край открытых возможностей и все такое, но если она и впрямь такая огромная, то почему все, кто там живет, вынуждены обращаться к психиатрам?
– Ты преувеличиваешь, Дональд.
Мистер Блум отмахивается от его возражения ложкой.
– Куда ни кинь, Фрэнк, а все-таки американцы – странный народ.
Фрэнк чувствует досаду. Да что известно мистеру Блуму про Америку? Что ему вообще известно про что-нибудь, кроме «Дней»?
– Америка – это только начало, – говорит он, всеми силами сдерживая раздражение. – Собственно, мне даже не так важно, куда уехать, лишь бы куда-нибудь уехать отсюда.Мне уже за пятьдесят, а я никогда не выезжал дальше окраин этого города. Жалкая участь, да? За свою карьеру я прошагал тысячи, может быть, даже миллионы километров, – все равно что несколько раз обошел земной шар, – а в действительности ничего не видел в жизни, кроме этого города да интереьера этого магазина.
– Это не жалкая участь, Фрэнк. Ты – преданный сотрудник. Все мы знаем, как трудно взять и вырваться из «Дней». Вот я, например. Я уже много лет собираюсь навестить сестру и ее семью в Ванкувере. Я не видел племянницу с тех самых пор, как они эмигрировали. Ей тогда было четырнадцать, а теперь она, наверное, совсем взрослая дама.
– Именно это и держит нас здесь, Дональд. Мы убеждаем самих себя, что нужны на работе, что работа нужна нам, что наша верность и преданность когда-нибудь будет вознаграждена – уж не знаю, каким образом. Но это всего лишь отговорки – обычная трусость, и больше ничего. Поверь мне, я-то знаю. Я годами считал работу в «Днях» самым ценным, что у меня есть, но недавно понял: она неспособна возместить мне все то, чего я лишился за эти годы. А лишился я всего, что для нормальных людей само собой разумеется: друзей, человеческого общения, семьи. Вот я и хочу вернуть себе то, что отнял у меня этот магазин, причем как можно скорее, пока еще не поздно.
Сказать ли мистеру Блуму о том, что он утратил способность видеть в зеркале собственное отражение? Наверное, не стоит. Пусть лучше причины его ухода выглядят абсолютно трезвыми, рациональными. Промолчит он и о рое воображаемых бесов, которые жаждут завладеть его душой. Пусть эти напасти останутся его тайной.
– Ну ладно, – говорит мистер Блум. – Я вовсе не собираюсь тебя удерживать. Полагаю, ты и билет уже заказал? Что ж, отправляйся в отпуск. Слетай в Штаты. Отдохни хорошенько. Ты заслужил отдых. Наверное, это лучшее, что можно было придумать. Сменишь место, вдохнешь наконец другой воздух… – Мистер Блум кивает сам себе и подносит ко рту еще одну ложку супа. Кажется, он убедил себя в том, что Фрэнку нужна лишь передышка, хотя, возможно, надеется таким образом передать свои мысли Фрэнку, чтобы и он поверил, что все это лишь недоразумение.
– Если я уйду и снова вернусь, ничего не изменится, Дональд. Мне нужно уйти, и точка. Я ухожу на пенсию. Увольняюсь.
Вот. Наконец-то он выговорил это слово. Наконец-то оно слетело у него с языка. Увольняюсь.Странное дело, но он не испытытает того особого ликования, какое заранее представлял себе. Он-то надеялся, что одно это маленькое словечко снимет с его плеч всю тяжесть забот, что, как только оно сорвется с его губ, ему сделается легче и вольнее, он станет человеком с обновленной душой. Однако желанного облегчения нет и в помине, есть лишь неизбывный досадный осадок, пыльное, покрытое паутиной нагромождение невысказанных за всю трудовую жизнь тревог и обид.
Мистер Блум ничего не отвечает, лишь продолжает прихлебывать свой минестроне, а вокруг их столика стоит шум чужих разговоров, эхом разносящийся по всему атриуму.
– А как ты собираешься зарабатывать на жизнь? Ты об этом подумал?
– Ну, буду браться за всякую временную работу. Устроюсь в одном месте, накоплю денег, потом переберусь в другое.
– Это легче сказать, чем сделать.
– Ничего, перебьюсь как-нибудь.
– В твоем возрасте, Фрэнк, следовало бы задуматься о достойной отставке, а не о работе посудомойщиком, уборщиком или официантом в закусочных. Ты ведь не размышлял об этом детально, правда? А как насчет обучения Призраков? Такая мысль тебе не приходила в голову? Из тебя мог бы получиться преподаватель, а это не так уж плохо.