Дни мародёров
Шрифт:
Серьезный и сосредоточенный взгляд. Маленькая складочка между бровей. Лили убрала пальцы с его щеки и прижала ладонь к его лбу, проверяя температуру.
— Лили... — сипит он растерзанным горлом.
— Ш-ш... теперь всё будет хорошо. Спи.
— Я проснусь? — едва слышно шепчет он, не в силах бороться с липким, тягучим сном.
Последнее, что он видит — Лили легонько улыбается и складочка между её бровей исчезает.
— Да.
День двенадцатый
— Ты уверен, что я уже могу их впустить? Мне-то все равно, что с ними будет, для тебя сейчас
Ремус тяжело сглотнул и кивнул, сжав одеяло. Он сидел, прислонившись к подушке. На нем была его старая полосатая пижама.
Ходить пока что было тяжело, но он уже смог самостоятельно проделать путь от койки до окна. Солнечного, удивительно солнечного для декабря окна...
— Ну тогда пеняй на себя, — решительно заявила медсестра и открыла дверь. — Эй, вы! Входите! Только помните, что ему сейчас нужен покой!
После этих её слова в коридоре раздалась жуткая возня, что-то оглушительно грохнулось на пол, а затем медсестра отшатнулась от прохода и в дверь вломился Джеймс. Ему в спину тут же врезался Бродяга, а следом за ними, едва не теряя равновесие под тяжестью какого-то пакета — Питер.
В первую секунду друзья застыли, во все глаза глядя на Ремуса.
Джеймс был просто ошарашен — Ремусу всегда было не по себе, когда из глаз его лучшего друга пропадали эти его вечные «черти». Это означало, что Сохатый испуган. А напугать его было труднее всего на свете.
Другое дело Сириус. Он стоял у Джеймса за плечом и когда Ремус посмотрел ему в глаза, сам перепугался до смерти. Когда Бродяга становился похожим на свою мать, это значило, что дело совсем плохо и лучше всем найти себе укрытие. Вот и сейчас, он был зол как тысяча чертей и Ремус всерьез побоялся, что Бродяга выхватит палочку и пальнет в него чем-нибудь...
— Идиот...живой! — вдруг прошептал Сохатый, разорвав натянувшуюся тишину и в следующий момент он с бешеным криком «ЖИВОЙ, МАТЬ ЕГО!», рванул к койке Ремуса и схватил его в сокрушительные объятия, рывком поднимая с постели. Мадам Помфри моментально всполошилась и заквохтала, но Питер, пробегая мимо, сунул ей свой гигантский пакет, из которого всё время что-то высыпалось и тем самым нейтрализовал медсестру.
Не успел Джеймс выпустить Ремуса, как на его место явился Бродяга.
— Я дождусь того момента, когда ты, кретин, встанешь с этой койки, а потом набью тебе рожу! — прорычал он и, обнимая Ремуса, так сильно хлопнул его по спине, что из Ремуса чуть не вышибло дух. — Долбанный идиот...
Питер был менее эмоционален, он обнял Ремуса как-то скованно и смущенно, зато сердечно потряс его руку. Глаза Хвоста слезились даже больше обычного и казалось он вот-вот разревется.
— Что вы тут устраиваете?! — медсестра подковыляла к ним с тяжелым пакетом. Парни, уже разместившиеся вокруг Ремуса на его кровати, оглянулись, но не встали, только Питер испуганно дернулся. — Ему нужен покой!
Сохатый перемигнулся с Бродягой.
Тот чуть сузил глаза и неторопливо поднялся с койки.
— Простите нас, мэм, — вкрадчиво заговорил он. — Мы просто все очень взволнованы, вы же понимаете. Конечно, ему нужен покой и мы, конечно, не будем шуметь... — он как бы невзначай отобрал у медсестры тяжелый пакет, — ...давайте это мне, он слишком тяжелый и, о, а это вам! — Бродяга опять же, как будто случайно выудил из пакета плитку самого лучшего сливочного шоколада из «Сладкого королевства», и протянул медсестре. — Мы скоро уйдем, обещаю. Всего пять минут и вы нас больше никогда не увидите.
Мадам Помфри беспомощно оглядела взлохмаченные головы мальчишек.
В глазах Сохатого снова запрыгали бесенята.
— Ну... разве что недолго, — сдалась она. — И не вздумайте кормить и поить его всякой пакостью!
— Ну что вы, — Бродяга прижал ладонь к груди, а потом вдруг склонился и сердечно поцеловал суховатую, пропахшую лекарствами руку медсестры.
Мадам Помфри расфыркалась, сердито отняла руку, но нельзя сказать, чтобы она была очень недовольной, когда уходила в свой кабинет с большой шоколадкой в кармане.
— Ну и какого черта ты сразу не рассказал, в чем дело? Думаешь мы бы не поняли?
— Я боялся, что вы начнете меня презирать.
Сохатый возмущенно фыркнул и хлопнул себя по ноге, выражая всё своё недовольство сразу.
Он сидел рядом с Ремусом, потеснив его у подушки и вытянув на постели длинные ноги в блестящих школьных туфлях. Сириус прислонялся спиной к изножью кровати. Питер, которому не хватило места, сидел на соседней кровати.
В руках у всех было сливочное пиво, заблагорассудно перелитое в бутылки из-под сока.
Ремус всё им рассказал. Всё, начиная от того момента, как они с Валери нашли Анестези Лерой в лесу и заканчивая его спуском по лестнице в гостиную Гриффиндора, когда у него отнимались ноги. Единственное, о чем он умолчал — это сон про маму. Это было слишком личное.
И парни не отшатнулись от него в ужасе, когда он вывалил перед ним всю эту грязь. Не ушли и не бросили его одного с этим. Их возмутило только одно: почему он носил все это в себе так долго?
— Он боялся, Бродяга! А что делали мы, пока натирали задницей пол в этом коридоре? — громко осведомился Джеймс у Сириуса. — Мы не боялись? Скажи, Бродяга, за кого этот тип нас принимает?
— Мне кажется, когда мы делали это, — Сириус поднял ладонь, на которой светлел ровный короткий шрам — след их старой клятвы, — Ясно дали друг другу понять, что к чему.
Ремус опустил голову, глядя, как солнечный луч, падающий из окна рядом, ослепительно сверкает на туфлях Сохатого. Свежий, чистый ветерок проникал в крыло, шевелил волосы и дышалось удивительно легко и хорошо. Пахло поздней осенью, немного — лекарствами и очень сильно — яблоками и шоколадом из пакета.
Рядом сидели его лучшие друзья. В который раз они приняли его таким, какой он есть, не сомневаясь и не раздумывая ни секунды!