Дни Кракена
Шрифт:
Потом я отдышался и вернулся в редакцию. Там все было привычно и светло. Тимофей Евсеевич торопливо царапал замечания на полях рукописи, наклонив над нею лысый череп и задрав правое плечо. Его желтоватая лысина тускло блестела под солнцем. Костя брезгливо перебирал запачканными в чернилах пальцами исписанные и исчерканные листки аннотаций. Волосы его были взъерошены, пестрая ковбойка расстегнута до пупа. Аккуратненькая Люся сидела очень прямо и стучала на машинке. Когда я вошел, она подняла мне навстречу хорошенькую мордочку и сообщила:
– Неодобрение я напечатала, Андрей Сергеевич, оно у вас
Я кивнул и прошел к своему столу. Костя с отвращением сказал:
– Аннотации я написал, но это все равно, по-моему, белиберда.
– Перепечатай и покажешь Тимофею Евсеевичу, - сказал я.
– Сейчас я ухожу и вернусь, наверное, только в понедельник. Тимофей Евсеевич, остаетесь за меня.
– Слушаюсь, - тихонько отозвался Тимофей Евсеевич.
Они все внимательно глядели на меня. Но мне не хотелось рассказывать им о спруте. Я подписал неодобрение, убрал рукопись Майского в стол и поднялся.
– До свидания, - сказал я.
– Если будет что-нибудь срочное - звоните. Но вообще постарайтесь не звонить.
– Знаем, - важно сказал Костя.
Люся, простая душа, осторожно оглянулась на него, покраснела и робко проговорила:
– Простите, Андрей Сергеевич, Марецкая опять заходила.
О господи! Что еще стряслось? Кто еще с кем пьянствует, кто с кем целуется? И что я еще такого натворил?
– До свидания, - повторил я и вышел.
В коридоре я с места перешел на бег. Я ринулся вниз по лестнице, прогрохотав каблуками по всем четырем этажам, как спринтер промчался через двор и перешел на солидный шаг только за воротами. У автомата я задержался и выпил два стакана воды без сиропа. Через минуту подошел троллейбус, и я до самой своей остановки сидел на горячем от солнца сидении, закрыв глаза и безудержно улыбаясь. Я вел себя как пьяный, но ничего не мог поделать. Меня одолевало чувство свободы. Очередное сражение с Банъютэем откладывалось, и ответственность за это нес не я. Дома я швырнул пакет с фотокопиями на стол, повалился на диван и крепко заснул.
Меня разбудил стук в дверь. Стук был неуверенный и тихий, ноя, вероятно, уже основательно выспался к тому времени и сейчас же открыл глаза. Спросонок я подумал, что это сосед принес почту, встал и распахнул дверь. За дверью стояла Юля.
– Здравствуй, Андрюша, - сказала она, смущенно улыбаясь.
– Я не помешала?
– Ох, - сказал я.
– Что ты, Юленька, как ты можешь мне помешать? Входи, сделай милость.
Она вошла, поглядела на диван и спросила:
– Ты спал?
– Да, - признался я.
– Слегка вздремнул. Неужели уже вечер?
Она посмотрела на часы.
– Половина шестого.
– Ох, - сказал я.
– Хорошо, что ты меня разбудила. Ты только подожди немного, я умоюсь и поставлю чайник.
– Если чай для меня, - сказала она, - то не беспокойся. Я сейчас ухожу.
Я поставил чайник, с наслаждением попрыгал под ледяным душем, кое-как причесался и вернулся в комнату. Юля сидела в кресле и глядела на японскую саблю.
– Что это?
– спросила она.
– А, - сказал я, - это у меня давно. Ты разве еще не видела?
Я вынул саблю из ножен и взялся за рукоять обеими руками. Затем я сделал зверское лицо и, вращая клинок перед собой, двинулся на Юлю,
– Перестань дурачиться, пожалуйста, - сказала она.
– Ну что за манера? Откуда это у тебя?
– Так, подарил один японец, - сказал я и сунул саблю обратно в ножны.
– Такой милый человек. Очень любезно с его стороны, правда? Великолепная сталь. Неужели ты в первый раз видишь? Хотя да, ты тогда сидела, кажется, на диване, к ней спиной. Хочешь на диван?
Она закрыла глаза и помотала головой.
– Ну как хочешь. Что бы тебе еще показать?
– Я огляделся.
– Что у меня еще есть хорошенького?
– Сядь пожалуйста, Андрюша, - сказала она довольно резко, - Мне надо серьезно поговорить с тобой.
Я сел на диван. Она была какая-то бледная, с синяками под глазами. Летом в жару очень тяжело работать. Особенно женщинам.
– Между прочим, - сказал я.
– Ты знаешь, я сегодня видел живого спрута. Живого, понимаешь? Такая огромная серая скотина. Он живет у нас в бассейне. Честное слово, я не шучу.
– Да?
– сказала она безо всякого интереса.
– Очень интересно. Послушай, Андрюша, у меня есть к тебе очень серьезный разговор.
– Опять о Майском?
– Нет. Не о Майском. Не о Майском, а о нас с тобой. Ты знаешь, что о нас с тобой говорят в издательстве?
– Какие-нибудь гадости, - предположил я.
Она вся так и вспыхнула, даже уши загорелись, а глаза наполнились слезами.
– Вчера вечером этот подлец Ярошевич при всех, при Полухине, при Степановой намекнул, будто я… будто мы с тобой… В общем, будто ты и я -любовники.
Последние слова она произнесла хриплым трагическим шепотом, достала из сумочки носовой платочек и высморкалась.
– Старый дурак, - сказал я.
– Какое ему дело, спрашивается?
– Это он мстит, - продолжала Юля хриплым голосом.
– Он сам всю зиму приставал ко мне, волочился, меня прямо тошнило от него. В новогодний вечер полез ко мне целоваться своими слюнявыми губами, я ему там же при всех пощечину залепила. Вот теперь он и мстит, распускает про меня мерзкую клевету.
– И про меня, - сказал я.
– А почему ты не залепила ему еще одну пощечину?
– Ну что ты, Андрюша, он все-таки пожилой человек… и в партбюро, в присутствии директора… И потом я растерялась, я даже не сразу поняла, что он имеет в виду. Знаешь, как он это подло умеет делать, будто просто такая стариковская шуточка, но все сразу поняли, ведь нас с тобой часто видят вместе.
– Да, - вздохнул я.
– Очень часто. Но ты успокойся, Юленька. Не огорчайся. Ну кто же принимает Ярошевича всерьез? Старый дурак, только и всего.
– Нет, нет, это ужасно, - сказала Юля твердо.
– Ты себе представить не можешь, как это ужасно. Мы сейчас ведем такую борьбу за моральную чистоту, стараемся не оставить без внимания ни одного случая нарушения норм коммунистической морали - и вот пожалуйста, коммунистка, член бюро подозревается в такой распущенности. С какими глазами я теперь буду выступать перед нашими девушками? У меня такое чувство, будто меня вымазали грязью и выставили на всеобщее обозрение.