Дневники
Шрифт:
149
— Вчера ночью. На охоту,— тенорком, чувствуя, что дело не ладно, говорит Шестопал.
— Знаешь закон? Кто два дня — три дня живет в селе, должен зарегистрироваться в сельсовете.
— Как же знаю. Время военное, должно быть строго. Но, ведь мы сегодня ночью уходим.
— На одни сутки “охотиться” приезжал,— язвит “хозяйственник”. Я жду, что он потребует документы.
— Да, птица бежит.
Смех.
“Хозяйственник” говорит:
— Напрасно ты с ним говорил, он от нас никуда не уедет. Он родственник Ф.Ходжиева.
— ?
— Ф.Ходжиев родом из Брич-Мулы,
Шестопалу ничего не остается как только поблагодарить.
Видимо, собрание гостей мешает “хозяйственнику” проверить наши документы. Он уходит, не простившись, помахивая плетью. Атмосфера разряжается. “Второй” относится к нам снисходительнее.
Разговор улучшается. Студент [нрзб.] неловкость и — исчез. Мне жаль его, жаль хозяина, который хмуро угощает друзей, заводит граммофон и подает Шестопалу подушки.
В соседней комнате, или вернее на веранде,— женщины. Они приходили вечером, стояли, обнявшись, и причитали, обмениваясь цепью диалогов. Хотя я не понимал слов, но различил явственно, что одни вели причитание, а другие комментировали.
В двенадцать ночи нам захотелось спать. Шестопал переговорил с хозяином. Нас решили положить на часок “брат к брату”, чтобы когда встанет луна, мы могли уйти.
В комнате человек пятнадцать. Все оживленно смеются. Подали суп. Мы ели его из одной миски с соседом, босоногим стариком, лет шестидесяти пяти. Он отрывал от костей куски мяса, клал их передо мной на скатерть,— и я ел. Затем он отпил из миски два глотка и подал мне миску. Я отпил из нее глоток,— и вернул ему. Так мы и обменивались миской, пока не опорожнили ее. И вдруг старик стал читать молитвы. Все,— бригадиры, стахановцы, колхозники подняли руки к лицу и возблагодарили аллаха.
150
4. [X].
Было лунно и очень светло, когда мы вышли от “брата”. Заглянули в дом. Мой сосед — старик все еще сидел на корточках на том же месте,— и все еще ел.
Идем по безмолвной холодной дороге, идем быстро. Небо позади сиреневое, вода в каньоне, возле ущелья, различных переливов темной стали. Хмуро и мрачно.
Пересекли Ходжикент, сворачиваем на мост, расположенный на живописных выветренных скалах из конгломерата. Два куска железа, покрытых бетоном — мост. Ревет река. Перед мостом песчаные отмели.
На поле, возле какого-то кишлака, я стреляю двух голубей. Миша очень доволен моей “победой”. Идем.
В брошенном кишлаке рядом с пожарищем мы разводим костер и варим великолепнейший суп из голубей, затем взваливаем котомки — ив путь.
Видна Чирчик-строй плотина, зубцы ее. Спрашиваем встречных:
— Обыскивают у моста?
Две какие-то женщины отвечают наперебой:
— Отнимали у старухи боярышник. Не знаю, отняли ли...
Значит, обыскивают.
Мы ищем окольные выходы к станции. Хлопковое поле, зеленые коробочки не раскрыты. Хлопок же лежит среди темной зелени низенького хлопка с редкими белыми коробочками, копны неувезенной соломы, женщины в белом, в темных жилетках-безрукавках.
Я нахожу вдруг на тропинке тридцать рублей,— и беру, как говорится, “командование” в свои руки.
— Мы идем на Акташ.
Выспрашиваем
Выходим к каньону.
Поворот. У моста через канал какие-то темные фигуры. Обыскивают! Условливаемся: я помахаю фуражкой, значит, все благополучно.
Иду. На меня не смотрят.
На мосту нет никого. Помахал фуражкой,— и вижу они меня не поняли. Тогда я бегу к ним,— спрашиваю охрану:
— Такого мальчика, семи лет, не видели?
151
— Нет, не проходил.
Бегу, крича к своим, те в недоумении. Я говорю вполголоса: “Идемте, не обыскивают”.— Идем, видим — колхозники идут к нам. Ну, примем жертву! Шестопал дрожит — как-никак это ведь четыре тысячи семьсот рублей!
Помогает мое ружье, орден и темные очки. Наши мешки ощупали,— я свой раскрыл — там белье.
Шестопал говорит, “заметая следы”, что ли:
— Мальчика не видали — восемнадцати лет, с орденом “Красной Звезды”.
— Нет!
К счастью, узбеки, обыскивающие нас, плохо знают по-русски, иначе они бы разобрались в нашем вранье. Пропустили. Мы счастливы. Покупаем семечек. Спрашиваем цену на прилавке: масло — шестьсот рублей, хлеб черный кило — шестьдесят рублей. Да-а!
Поезд опаздывает, идет долго — свыше трех часов. В вагоне душно, жарко. Мы лежим на верхних полках, прислушиваясь к шуткам красноармейцев внизу, которые говорят о барышнях — видимо, тоскуя по ним. Темно. Света в вагонах нет.
Дома все довольны, и в особенности Комка, которому я принес убитого голубя и нечто вроде перепелки.
Телеграмма Щербины — “Новый мир” до новогодней сметы денег не даст. Полгода лежит роман, полгода я не могу получить за него! Ужасно,— а более того,— отвратительно. На сон грядущий читаю объявление о том, кого можно стрелять,— и мне снятся обои в узбекской комнате, составленные из дичи.
5. [X]. Понедельник.
Ответ Сталина на три вопроса американского журналиста, из которых видно, что отношения наши с союзниками испорчены вконец и, возможно, мы им поставили ультиматум. Кто знает, не выйдем ли мы из войны?
Разговоры о “трех ответах” (недоумение): “Если первостепенное значение второй фронт, то как согласовать с этим третий ответ, что СССР сильней Германии или какой-либо другой страны. И не является ли это косвенным намеком на то, что мы согласны на мир с немцами и дадим отпор "любой стране", т.е. Англии, буде та помыслит напасть на нас”.
152
Погодин сказал за обедом:
— Самое страшное для меня то, что водку повысили в цене на сто процентов.
Шемякин рассказывал о Серове: “Очень был застенчив, когда вам отвечал, краснел и злился, что не так ответил. Жизнь была сплошным мучением, так как во всем подозревал, или вернее видел, плохое”. Старик очень радуется, что способен рисовать по памяти, так как никто не может позировать: “Но, мне думается, что старые мастера тоже рисовали по памяти. Тогдашние папы и кардиналы были заняты не менее теперешних и тоже не хотели позировать.— Я спросил о том у Серова. Мы ехали с ним по Камергерскому на извозчике. Проехали переулок, и Серов сказал: “Я тоже так думал”.