Дневник

Загвоздина Наталья Александровна

В ПАМЯТЬ!

1

Е…

Не стройный Тюильри, а садик Самотёчный с погрешностью картин. В суме Всея Руси помеченная точка, безделица в горсти. От Троицы двора до Трубного укрытья пройдусь, как на крылах… И вспомню, и всмотрюсь, и вырастут тут крылья и мягко накрывать начнут… А под луной благоухают липы уже предельный срок… И сладко умирать в обнимку с миром, либо в земле, в которой рос. 10 июля

2

Н. А.

Цветное детство манит и сулит и

прячется под вытертой скамейкой… Как будто укололи инсулин и сахару подали поскорее… Глубокий шок. И заново на свет. Я на Цветном держусь за все поводья. Где прошлое толкается, насев, а нынешнее тщится не позволить. 12 июля

* * *

Июль очередной подмочен и оправдан и высохнет без нас. Мы странники в его лирической оправе, пристрастные тепла разящего отраве и зрелищу без дна. Когда в один сосуд закладываешь буквы, невольно станешь скуп на прочие дела… Выискивая будто единственное, что и за чертою будет июля… Что пришло и убегает с губ… 13 июля

В Черногорию!

Обернись хоть испытанным горцем, Адриатики рыбою иль бестелесным поклонником – горше не бывают, без правил, бои в слабом сердце… Смотри, различая. Кто под Богом, на много горазд. Забывая об «ангельском» чаять, обернись человеком хоть раз. 13 июля

Флоксы

…И всплеснув руками, вижу — это флоксы, мамин август, с лепестками цвета вишни, жаль, что белого не вышло. Белый светит через ночи, ночи дня и ночи утра… К белому приводят ноги помолиться о немногих. Мама, мама, вот твой праздник! Я почищу каждый цветик. Я не спрашиваю разниц на твоём и этом свете. И пока живётся, буду наклоняться в спелый венчик и терять под август удаль, замерев вдвоём на вечер… Мама! Это мы и вечность. Бобров переулок, 13 июля

Наблюдателю

Гроза поставила на дыбу, и с воем – вон ушла. На вымытый амвон вставало утро… Видел ты бы, ловец восторгов, «тихих дум», свернувший сущее послушно в незначащее… На ходу платящий податью подушной всему «далёкому»… Вблизи не видно ни одной слезы. 15 июля

Городское

Курослеп и вьюнок на ограде — день в Хамовниках – что-то из тех мест и времени, близких отраде и невинных, до грусти, утех. Спазм в узилище, сладкие корни. Всё б туда возвращаться опять… Хода нет. Оставайся покорно здесь, которое можно объять. А не то разойдётся крепленье, что часы подогнали к концу мест и времени… Сердце – кремень и тёплый воск… И замочек к кольцу… Оттого курослеп слаще ягод и Никола в Хамовниках свеж, точно в детстве… Не юная я бы всё б писала хореи и ямбы и, не жмурясь, смотрела на свет… 16 июля

Обращение

Полюбить неправду тяжко — не желаю тле и вепрю. Обрубить лихую тяпкой не легко – тому поверю. Только надобно для света, чтоб луна не закрывала солнце ясное. Посетуй на себя… И на кровати не ищи во сне совета. Больно бодрствовать и колко. Отвечать

ещё больнее. Будто нитка и иголка путешествуют по небу. 16 июля

Бабочка

День протяжен, а жизнь коротка для залётной красавицы – вижу… Я платочек снимаю с ротка и пытаюсь подняться повыше… Погоди! Налюбуемся всласть райским садом с манящим нектаром… В эту долю попробуешь впасть — из неё выпадаешь недаром… Так мелькают средь долгого дня толпы бабочек – скорые крылья… И чарует сия толкотня, как проход к небесам не закрытый… 17 июля

Жажда

Каплей капает словечко — набежит вот-вот на кружку. На лугу стоит овечка, над овечкой тучка кружит. Всем – попить. Кому напиться, знает только Пастырь Добрый. Вырастает в ком, на пике жажды, долгожданный образ. 17 июля

17 Июля

День июльский, на Сергия парит, в Лавре утреня, мощи в огнях. Два судилища жертвенной парой в сердцевину ночную вогнать попускается. Полная темень. Полный свет. Золотая позёмка. Не опустятся бренные тени одесную Святого Посёлка. В сосняке медный всполох – закат. Рыжий дождь наигрался во хвое. И спускаются липы за кадр, наполняя потомство с лихвою, — гроздь коробочек липовых – груз наливной… За июлем – на убыль жизнь и лето, и просится грусть на побывку в горячие губы. 17 июля, Царственных мучеников

Прощение

Прощенье верное. Его запеленать младенчиком любимым. Средина летняя – её заполонят лиловые люпины. В окошко, помнится, с любовью и тоской, российского движенья смотрела пристально, и не было такой недвижности и жеста такого, чтоб свеча лилового люпина в потёмках не зажглась и тьму не ослепила. Прощенье верное, как голубок из клетки под утро вербное, лети стрелою меткой. 18 июля

Impression (Звенигород)

P.

На пригорке клубника. Внизу заводь тёплая. Солнце в зените. Коромысло – то бишь стрекозу провожу восвояси… Звоните, голубые и медные, вслух, колокольчики и великаны! Подавайте на жизнь ремеслу, чтобы в заводи топкой не канул человеческий голос… Эскиз… Впечатление… Вечные дали — купола, монастырь и мазки, там и тут, незабвенных Италии… 21 июля, Казанская

Отвечаю

Отзываюсь! Молчанье не смерть. Самого красноречия шире. Лишь попробуй вниманье отмерь, не захочешь тогда «дебоширить»: «Почему ты молчишь?!» Я как тот, что ночное дыхание слышит и ему отвечает… Актёр — тоже может, но «чуточку слишком»… 22 июля

К…

Покраснели костяшки – стучусь. Достучаться теряю надежду. Добавляю к терпению чувств — адресат не меняет одежду. Жмёт костюм, не по росту, не по дару, данному даром, к ответу. Надеваешь, как будто слепой, получив у слепого совета. Под одеждой помято крыло. Скинь ненужное! Отчая воля и твоя, милый друг… Ну, рывок! И одна начертанная доля. 23 июля