Дневник

Хабарова Зоя Александровна

В санатории интересные шторы для затемнения. Еврейские письмена на ослиной шкуре.

Евреев перестреляли, а шторы повесили. Странно.

Я не учусь. Школа разбита, но зато много читаю. Хорошо, что у нас много книг. Прочла Золя, Бальзака, Мопассана. У бабушки огромная библиотека, раньше она мне давала читать. Когда мы приезжали в Симферополь, то увозили десятки книг. Теперь ехать нельзя.

25 января

Вчера вечером к нам постучали. Я побежала открывать. Стоит «румын» и смеется.

Оказалось, дядя Валя приехал на попутной машине, привез

мед. Румыны, что живут у них во дворе, дали ему румынский тулуп и посадили на машину. Этой же машиной он уедет послезавтра домой.

В Симферополе жизнь другая. Нет бомбежек, обстрелов. На базаре есть продукты. Открыт театр и кинотеатр. А здесь могильная тишина и бомбежки.

28 января

К соседке вчера пришел немец развлекаться. Напился и пришел к нам требовать у папы спирт. Спирта нет. Тогда он приставил пистолет мне ко лбу и орал: «На колени». На колени я не встала. Папа с мамой перепугались до смерти. Потом папа сказал, что принесет вино, а сам пошел к соседке. Немец все держал пистолет, когда соседка, тоже напуганная, увела его.

Через час он снова ворвался и опять требовал спирт. Потом увидел мои белые перчатки и забрал.

Утром пришел Винко, и мы ему рассказали, что произошло. Он пошел к своему офицеру и все рассказал.

30 января

Пришел Винко. Рассказал, что офицер ходил к коменданту. Этот подонок оказался солдатом из комендатуры. Он был пьян и ходил в белых перчатках. Комендант дал приказ расстрелять его за мародерство, за постоянное пьянство, за то, что разлагает других и за незаконную связь с проституткой. Так рассказал нам Винко. Не знаю, правда или нет, но здесь он никогда не появлялся.

Винко приводит еще моряков к папе. Я хожу к технику. С продуктами – полегче. Моряки приносят продукты и деньги. Но на деньги покупать нечего. На базаре только вещи, золото.

Можно что-то купить за кусок мыла или табак.

У нас во дворе немецкий склад продуктов. Пришел немец, который там работает, просит дать ему нашу кошку. В Ялте съели всех кошек и собак. Папа не хотел давать, а потом пошел на ночь вместе с кошкой. Она поймала за ночь штук 10 крыс. Утром немец дал большую банку тушенки, хлеб, паштет.

1 февраля

Кошка уже одна ловила крыс. И опять немец принес продукты. Папа поделился со своим техником.

Опять бомбят. Сегодня пошли опять в санаторий. На минуту задержались у нашего парадного. Впереди метров за 50 шли два немца. Вдруг налетел самолет. Мы кинулись в сторону в городской сад. Немцев уже не было, была воронка и обрывки шинелей. А ведь это были бы мы с мамой. И кинотеатр «Арс» тоже в развалинах. Почему наши самолеты так бомбят? Ведь гибнут здания и русские. Два немца впервые. Из Севастополя тот же гул, так же трясется земля. Что за пушки у немцев? Такой грохот.

1 марта

Мы опять в нашем подвале.

27 февраля мы только легли спать и впервые за 3 месяца разделись. Вдруг взрыв. Папа подошел к окну. Прямо перед нашими окнами стоит корабль и лупит прямой наводкой. Папа закричал: «Быстро вниз». Мы накинули только пальто на голое тело и выскочили.

Мама хотела вернуться, забыла документы. Но взрыв огромной силы потряс весь дом. Мы были еще наверху, нас осыпало штукатуркой. Мы побежали вниз, в сарай. Еще один взрыв. Над двором сыпались раскаленные осколки. Ночь сидели в сарае. Утром вошли в квартиру, а потолка нет. Там, где лежала мама, огромный осколок вошел в матрац. А на подушке у папы огромный кусок потолка. Как все не сгорело, непонятно. Снаряд пробил крышу и потолок и вошел в печку, которая горела. Опять мы собрали вещи и пошли в свой подвал.

5 марта

Мне приходится ходить на Набережную, таскать вещи, уголь и дрова. Папа не выходит, мама тоже.

В подвале спокойнее. Здесь по улице иногда ходят люди.

Вчера я пошла за углем, набрала полный ящик. Везла на тележке. Уже на Санаторной оторвалось колесо. Я никак не могла сдвинуть. Подошел хорват, спрашивает: «Тяжко?» Говорю: «Тяжко». Он помог довезти ящик, затем познакомился с папой. Говорит: «Зачем же такой ребенок тащит так тяжко?» Папа ему сказал, что надо привыкать к трудностям. Ей надо все уметь, научиться преодолевать трудности, ведь может быть еще хуже. Хорват только сказал: «Проклятая война» – и ушел.

Заходил Мальцев. Папа снял у него золотые мосты. Обедали вместе. Виктор Иванович сказал, что пишет книгу о ГПУ, как он сидел, как ему выбили зубы, как пытали. А мосты хочет сменять на продукты.

15 марта

Уже совсем тепло. В подвале сыро. Папа хочет опять выбраться куда-нибудь из подвала.

На днях мы рано закрыли трубу и чуть не отравились угарным газом. Хорошо, что в этот момент было небольшое землетрясение. От удара мама проснулась. Лампочка качается.

Мы еле-еле выползли на воздух. Ночь была холодная. У соседки сохранилось немного кофе. Она сварила и дала нам. Укутала одеялами. Мы кое-как пришли в себя.

Народу в Ялте осталось совсем мало. От голода зимой ежедневно умирало 30-40 человек.

Да еще бомбежки. В облаву забрали столько мужчин. Расстреляли, как говорят, 1100 евреев.

Там, где на квартирах стоят немцы или румыны, легче. Они помогают жителям. Кто-то стирает немцам, кто-то работает.

К весне как-то устраивается. Папа сходил к знакомому врачу Василевскому. Это недалеко от нашего подвала. У них в доме пустует половина 2-го этажа. Папа хочет переехать. Домоуправление на этой же улице. Даже представить трудно, за 10 месяцев мы переезжали уже в 4-й раз. Папа договорился, и тут же ему выписали ордер. На днях мы переедем.

Опять появился Виктор Иванович. Он написал книгу и теперь хочет ее издать.

А Севастополь все не сдается. Немцы без конца бомбят и бомбят.

10 апреля

Мы уже переехали. Перевезли вещи с Набережной. У нас 2 комнаты, закрытая веранда и балкон, весь увитый глицинией и вьющимися розами. Красиво. Дом построен из такого же камня, как Воронцовский дворец. Стены толщиной чуть меньше метра. Кухня общая, но мама поставила на балконе мангал и готовит дома.

Виктор Иванович вместо писателя стал городским головой. Недоволен. Это для него слишком мелко.