Дневник. Том 2
Шрифт:
С одной стороны примостился солдат мобильной гвардии, с го
ловой, повязанной под фуражкой платком, как у араба, с дру
гой — молодой пехотинец протягивает толпе свой кивер: в
пользу раненых воинов французской армии. Среди колонн пе
ристиля, взобравшись на пьедесталы, стоят, опираясь на ружья,
люди в белых рабочих блузах и кричат: «Дешевая распродажа,
вход
хваченного дворца оглашаются мощными криками ворвавшейся
туда толпы. Против кухонь сидят на скамьях женщины с ко
кардами в волосах, и какая-то молодая мать мирно кормит гру
дью младенца в белых пеленках.
На улице Риволи, на почерневших от времени стенах, можно
прочесть: «Помещение сдается внаем», а написанные от руки
плакаты гласят: «Собственность неприкосновенна! Смерть во¬
рам!»
Тротуары, мостовые — все запружено толпами народа,
всюду, как по большим праздникам, мужчины, женщины высы
пали из своих жилищ на улицу; в этот пьяняще-знойный день
сотни тысяч людей, словно позабыв, что пруссаки на расстоя
нии каких-нибудь трех-четырех переходов от Парижа, спешат
вперед, влекомые лихорадочным любопытством к разыгрываю
щейся на их глазах великой исторической драме. А вдоль по
улице Риволи с пением «Марсельезы» движутся войска, в про
езжающие мимо солдаты Национальной и мобильной гвардии
кричат: «Да здравствует Республика!» Здесь налицо все, что
полагается, в том числе сопровождающие всякую революцию
причудливые маски; в открытом экипаже едут, держа большие
знамена, знаменосцы — люди с бородкой и с красной гвозди
кой в петлице, а среди них пьяный тюркос * и захмелевшая жен
щина.
Часы на Ратуше показывают половину шестого *. Здание,
18
олицетворяющее собой свободу города, основанием уже погру
зилось в тень, и только вверху еще залито солнцем, в лучах ко
торого ослепительно сверкает циферблат часов и по бокам от
них два больших окна. Окна второго этажа до самых верхних
перекладин забиты людьми в рабочих блузах и сюртуках; пе
редний ряд сидит, свесив ноги наружу между расположен
ными в простенках скульптурами в духе Возрождения, — это
похоже на огромную театральную галерку, полную мальчишек.
Площадь кишит народом. Зеваки взобрались на застрявшие
экипажи.
этой толпой стоит неумолчный глухой говор.
Время от времени из окон падают бумажные листочки — их
подбирают, подбрасывают в воздух, и они снежными хлопьями
сыплются на головы. Это — бюллетени плебисцита 8 мая *, с
заранее отпечатанным Да. «Недурная пожива для мусорщи
ков!» — говорит какой-то простолюдин. Время от времени толпа
приветствует кликами кого-либо из крайних левых, и стоящие
подле меня люди называют их имена; промелькнул на миг ху
дой и бледный профиль Рошфора, которого встречают ова
циями, как будущего спасителя Франции... * Бедная Франция!
Возвращаясь домой по улице Сен-Оноре, шагаю по кускам
позолоченного гипса, — всего лишь два часа назад это был гер
бовый щит его бывшего императорского величества; навстречу
мне попадаются группы людей, окружающих лысых ораторов, ко
торые пытаются выразить судорожными жестами то, что уже не
в силах выкрикнуть их осипшие голоса, их надорванные глотки.
Но почему-то они не внушают мне доверия. Мне кажется,
что среди этого горланящего простонародья не найдется уже
таких честных малых, как те, что первыми распевали когда-то
«Марсельезу». Мне кажется, что это просто ни во что не веря
щие проходимцы, которые весело, потехи ради, учинили поли
тический погром, проходимцы, у которых под левым соском нет
органа, побуждающего людей приносить великие жертвы во имя
Родины.
Да, Республика... Думаю, что при данных обстоятельствах
одна только республика и может спасти нас, но республика та
кой окраски, какую мог бы ей придать, например, Гамбетта и
в которой были бы призваны к власти подлинно даровитые и
выдающиеся люди страны, а не республика, составленная
только из медиократов 1, из молодых и старых олухов, из край
них левых.
1 От лат. mediocris — посредственный.
2*
19
Нынче вечером цветочницы на бульварах продают только
красную гвоздику; вчерашнее поражение не оставило следов на
веселых, смеющихся, озаренных надеждой лицах парижан. Что
это — легкомыслие? Или героизм?
Вторник, 6 сентября.
У Бребана Ренан сидит в полном одиночестве за большим
столом в красном зале и читает газету, сопровождая чтение
жестами, полными отчаянья.
Приходит Сен-Виктор и восклицает, падая в кресло: «Апо