Дневник Кости Рябцева

Огнев Николай

— Ага, значит, вы врете, гражданин? — сказал я. — Тут нужно выяснить, с какой целью. Предъявите мне сейчас же Махузю.

— Откуда? Кто такой? — надвигаясь на меня, бессмысленно повторял толстяк. Тут я заметил у него в руке железный прут.

— Нужно

покончить с этим вопросом, — сказал я. — Здесь тебе не Узбекистан, да и там теперь запрещают. Сейчас же давай Махузю, а не то милицию позову.

В это время Курмышка появился вновь, но уже не один: он тащил за руку Махузю.

— Ага, Махузя, — обрадовался я. — Тебя насильно держат?

— Хотят в жены… продать, — всхлипнула в ответ Махузя.

— Ну, не продадут, — ответил я и услышал во дворе пронзительный свист. — Пойдем со мной отсюда.

— Разбойники! Бандиты! Милиция! — закричал вдруг с каким-то привизгиванием толстяк.

— Сам бандит, — ответил я, схватил Махузю за руку, но в тот же момент у меня в глазах сверкнуло, что-то тяжелое упало на голову — и дальше я ничего не помню.

Октябка вчера рассказывал, что, когда он остался во дворе, старуха все время нападала на него, но он увертывался. А потом, так как я долго не выходил, то он решил дать свисток. Старуха испугалась свистка и спряталась. Тогда Октябка бросился на улицу и на перекрестке встретил мильтона; рассказал ему все, мильтон пришел, но меня нашли уже без чувств, а толстяк совсем скрылся из дому.

Махузю взяли в милицию, и там она подтвердила, что ее

действительно продали какому-то «горячему старику» и он должен был увезти ее куда-то «далеко-далеко»… Отец ее жил с мачехой (той самой старухой), которая ее постоянно колотила, а сказать об этом кому-нибудь Махузя боялась. Сказала только одной из наших пионерок. (От этой девочки и началось мое расследование.)

Меня отправили в больницу, и там я уже пришел в себя.

Несмотря, что Сильва пришла меня проведать и мы очень хорошо обо всем поговорили, — я решил теперь сам просить, чтобы меня сняли с пионерской работы.

Очень трудно одному.

11 ноября.

Сейчас ушел от меня Иванов. Он заходил на минутку и сказал, что я поступил правильно.

— Все-таки, Иванов, снимайте меня с пионерской работы, — попросил я. — Трудно, понимаешь?.. Я теперь вижу, что я индивидуалист и что больше приношу вреда, чем пользы.

Иванов помолчал.

— Вот что. Оставайся, — сказал он, барабаня пальцами по столу. — Это споначалу трудненько, теперь легче будет. Тебе Громбах обещал помочь.

Громбах — это Сергей Сергеич.

От радости я готов соскочить с постели и побежать в школу.

Но в комнате сидит папанька, кроит пальто и всячески меня отчитывает за то, что я ввязываюсь не в свои дела.

1925-1926