Дневник клона
Шрифт:
Ихтеолус лежал и улыбался во сне, словно ребенок, которому в жизни еще все предстоит.
Завтра должен был наступить новый день.
СНЫ ЛЕНИВЦА
Запись первая. Явь.
Я живу в моем блистательном мире, подвешенный на своей ветке, среди сверкающих изумрудов листвы вокруг и солнечного блеска надо мной. Листва — моя еда, мой сладостный пир, мое вечное занятие и предназначение, пока я здесь; моя любовь и моя среда. Древо жизни необъемлемо, словно весь мир; небо недосягаемо
И я жую, жую, жую. Идут дожди сквозь солнце, стекающие по мне, летят бабочки с огневым узором крыльев, садящиеся мне на лицо, отдыхая от любви и полета, наступает влажная сушь и дует ветер, убаюкивающий меня, — я все так же продолжаю жевать, упиваясь, наслаждаясь своим жеванием и вкусом моей лучшей в мире еды, которой так много вокруг.
И ничего не может измениться, поскольку все замерло и застыло в этом самом лучшем моем мире; и блаженная вечность обволакивает меня своим мягким теплом в тот самый миг, когда я забываю время.
Иногда я передвигаюсь к центру древа жизни и встречаюсь со своим народом — лучшим из всех, и мы вежливо и дружелюбно здороваемся, почти целуемся и обнимаемся, не в силах скрыть радостных чувств, а потом висим все вместе, стараясь максимально сблизиться и ощутить свое вечное единство; все жуют, и я жую, и мы превращаемся в истинное жующее и висящее совершенство, созданное из самих себя, и внутренний свет нашего древа согревает наши души и озаряет наш соборный дух. Мир совершенен, и мой народ — тем более. И мы так любим друг друга.
Сегодня я висел и жевал, пребывая в раю этих самых лучших в мире занятий, как вдруг все вокруг потемнело и начался страшный ливень с диким ветром, раскачивающим меня туда-сюда со страшной силой. Я все равно жевал, но этот дьявольский ураган был так кошмарен, что иногда целыми пачками стрясывал своим резким порывом листья с ветки прямо буквально у моих губ, когда они нежно хотели их сорвать. Это было достаточно неприятно и неожиданно. Тут вдруг небо — обычно столь дружелюбное и голубое — испещрилось молниеносными разрядами изломанных мгновенных ярких вспышек, одна из которых угодило в соседнее древо. Раздался треск; святую листву обуял огонь. Я впал в какое-то оцепенение и пришел в себя, когда все закончилось, и вновь воссияло солнце, и наступила влажная тихая сушь. Я обернулся на соседнее древо — оно было обугленным и страшным; редкие листочки трепетали под мягким ветерком. Мне стало страшно — впервые в жизни.
Значит, наш мир не так совершенен, как я представлял? Что было бы, если бы ужасная вспышка попала в наше древо жизни?…
Я подумал какое-то время, а потом внезапно понял, что этого никогда не могло бы случиться. Ибо я рожден для счастья и пребываю в счастье, а судьба других вещей — их личное дело, их личная судьба. Я все-таки переволновался, но успокоенный и приободренный своим выводом после пережитого, я пожевал еще листьев, которые показались мне особенно
Запись вторая. Сон.
Наступает тьма, обхватывающая меня со всех сторон, давящая, неотвратимая, чужая. Я готов вскрикнуть, но не могу раскрыть рта, хочу уцепиться хоть за что-то и стряхнуть эту темень с себя, расправив плечи, точно бабочка — крылья, но тьма неуязвима, она сжимает меня в комок, в сгусток, в точку. И тут же — словно выплевывает меня из самого себя, и я уношусь ввысь, как всегда, обращенный лицом вверх.
Я лечу и лечу, набирая такую скорость, что скоро перестаю чувствовать свои очертания. Я словно состою из воздуха, или вообще ни из чего не состою. Где я? Что со мной произошло и происходит? Кто я вообще такой?…
Я влетаю в границу темного неба и вылетаю за его предел — дальше, дальше, дальше. Разве может быть что-то дальше? Разве может быть что-то еще? Разве что-то может быть?…
За небом раскрывается безмерный черный простор с сияющими точками звезд, и я лечу в этой бесконечности, непонятно куда, непонятно зачем, не в силах остановиться, и не в состоянии хотя бы перестать существовать.
Рядом со мной летит комета, я обращаюсь к ней с вопросом — кто, что, зачем? Но она ослепительна и холодна, в ней нет ответа и нет смысла.
Какой же во всем этом может быть смысл?…
Я лечу мимо звезды, погружаюсь в ее радужно-переливающуюся яркую корону, рдею на волнах ее всецветных вибраций и вечных перемен, погружаюсь в смазанный калейдоскоп ее величия, славы и изначальности, — но я ей совсем не нужен; ей не нужен никто; она столь прекрасна, столь ясна и самодостаточна, что трепет любви и ужаса буквально пронзает и сотрясает всю мою душу, совсем как ее луч; и тогда я покидаю звезду и лечу дальше в этом холоде и мраке.
Что же я здесь делаю?… Кто я вообще такой?… Зачем я здесь оказался?!…
И в миг, когда полное отчаяние овладевает всем моим существом, когда у меня не остается больше никакой надежды, я шепчу своими отсутствующими губами, я кричу своей несуществующей гортанью, я молюсь своим уничтоженным сердцем: «Спаси меня, Господи!», и тут же вижу перед собой огромное вселенское древо жизни, сверкающее как мириады бриллиантов, и родную ветку перед собой, покрытую звездными листьями.
Я подлетаю к древу и обхватываю ветку, словно самое любимое существо, и я чувствую ее холод и тепло одновременно, и это тепло обращено ко мне. Я срываю с ветки несколько звезд, ощущаю их непередаваемый вкус, успокаиваюсь тут же, убаюкиваюсь, совсем как ребенок, и начинаю жевать, жевать, жевать...
Запись третья. Явь.
Когда я родился, моя мама была настолько ласковой и нежной, что я сразу понял, что попал в мир счастья, тепла и доброты. Отца я не помню, но уверен, что он был так же прекрасен, как любой из нас.
Но сейчас весна — пора любви, я продолжаю висеть на своей ветке и жевать листья, и чувствую себя еще более окрыленным и счастливым, чем обычно. Оказывается, что даже в раю может быть «очень хорошо», а может быть и «еще лучше».
Я улыбаюсь солнцу и жизни и буквально готов расцеловать бабочку с огневым узором крыльев, когда она пролетает мимо.