Дневник, 2006 год

Есин Сергей Николаевич

Так как был рядом, заехал на работу. Висит объявление о последней сдаче ИДЦ — истории древних цивилизаций. Поговорил с Наташей Кутафиной о Кубе, туда съездил на каникулы ее сынишка. Я его помню, упитанный крепкий мальчик.

Днем дома готовил харчо, дозвонился до Распутина. Что-то наши мастера в РАО непонятное творят: дата авторского совета назначена неделю назад, в понедельник он должен состояться, а Распутина еще никто не предупредил, наверное, не хотят, значит у правления свои кадровые планы. Я опять вспомнил: когда на совете спрашивали, приглашен ли Антонов, ответ всегда был: конечно, и странно, что он не пришел. Здесь любимец один — Саша Клевицкий.

С опозданием после пожара в «Правде» пришла «Литературная газета». Здесь есть небольшой материал о только что вышедшей моей книге. Это, конечно, можно

переписать, но зачем? А вот замечательную мысль из небольшой заметочки Славы Пьецуха я выпишу. Целая полоса газеты занята материалами, посвященными показу сериала по солженицынскому «В круге первом». Отношение к нему не однозначно, дилемма все та же: родина и проблема предательства. Из нюансов — соображение, что политика, которая была близка героям, оказалась, с точки зрения истории, ошибочной. О художественной стороне сериала спорят меньше, но и она вызывает некоторые сомнения. Никакое произведение искусства невозможно разъять на живые части, вкоренившаяся неправда, как компьютерный вирус, разрушает постепенно все построение. Не пересказываю большую статью Сережи Казначеева, который практически повторяет то, что здесь же высказали С. Рыбас, Л. Васильева и В. Пьецух, может быть это связано с тем, что как бы ряд мыслей на поверхности у здраво и по-русски мыслящих людей. И вот среди всего этого замечательная, просто фантастическая фраза Пьецуха: «Актеров просто жалко: играть им там нечего. Потому что драматическое искусство — это прежде всего характеры, ситуация, движение. А проза довольно статична — это мысль, задрапированная разными художественными средствами». Меня просто мороз по коже продрал от этого высказывания. Как верно, выделяю здесь два слова: «мысль» и «задрапированная». Это опять к моей диссертации. Надо прожить жизнь и много думать о литературе, чтобы под конец жизни обнаружить, какая масса размышляющих о литературе писателей приходят к совершенно одинаковым выводам о ее технологии.

17 февраля, пятница. Практически ничего не читаю, кроме английского. Правда, утром в метро внимательно прочел серию рассказов Юргеневой. Как я и предполагал, очень непростая оказалась девочка. Сколько раз мои ученики за пять лет учебы меня разочаровывали, потом оказывалось, что все не так плохо, замечательными вырастали ребятами. Все как на горках. Я всегда знал, что надо держаться первого впечатления, с которым я их брал в институт, оно, в конечном счете, не подводит и выносит. Долго Юргенева казалась мне только очень вдумчивой и старательной девочкой, а вот за последний год сделала рывок и окончательно раскрылась. И свой стиль есть, и свое слово и вдруг нащупала даже свой пласт в жизни. Я в этом чтении получил еще какую-то подпитку, новое знание о сегодняшнем дне, о внутренней жизни молодежи. Она есть, и не слабее той, что была у нас, а может быть, и более цельная.

Утром в Москве отчаянный снегопад, машину не взял, да и ездить после аварии и еще одного происшествия, когда опять, правда, без видимых следов, толкнул чужую машину, я боюсь. Поехал на метро на «Октябрьское поле», в аптеку. В.С. наконец-то выписали какие-то препараты и выдают их по специальным рецептам и только в одной аптеке в Москве. Из чувства справедливости не могу не отметить, что мы все клянем нашу медицину, а я посмотрел на этикетки восьми коробок с ампулами — каждая стоит по семь с лишним тысяч рублей.

На обратном пути зашел на работу, написал план семинара на вторую половину года и уехал на институтской машине в Переделкино заверять доверенность у Рощина. Миша выглядит хорошо, живет он на одном участке с Карякиным. В доме тепло, его жена Таня, которая так трогательно за ним ухаживала на том авторском совете, где он потерял сознание, напоила чаем. Хотелось посидеть еще и поговорить, но машину поставить было некуда из-за сугробов, и мы условились с Мишей-шофером, что ровно через полчаса он подъедет к воротам.

Вечером ходил в театр Гоголя на новый спектакль Яшина «Бешеные деньги». Уже около театра был народ, и я подумал, что связано это и с интересом к театру вообще, и с просыпающимся интересом к этому замечательному театру в частности. Спектакль очень хороший, смешной, гротесковый, с великолепно работающими актерами и всей постановочной частью. Во время спектакля долго размышлял о яшинском стиле. Много

лет он как-то по-особенному ставит свои спектакли, с многочисленными отступлениями, с длинными мизансценами, с действующим фоном. Поначалу это было как-то вызывающе непривычно, почти коряво. Кстати, очень похоже на то, как многие годы настойчиво и решительно В.С. пробивала свою манеру письма в газете. И теперь вот пишет так, как не пишет никто, стиль ее меняется, но всегда остается ее собственным. Для художника такое счастье обрести свой стиль, обычно это дается не сразу. Особо надо сказать о прекрасном сплаве, о единстве оформления и внутреннего сюжета спектакля, недаром здесь работает жена — Елена Качелаева. Ее расписные занавеси и костюмы забыть будет трудно.

Может быть, это лучший спектакль Сергея Ивановича, и, как обычно у Яшина, череда снов и видений. Он начинается с каких-то шорохов и кружения теней, из которых вдруг звучит волшебное слово «миллион», мне даже послышалось актуальное когда-то «лимон». Я впервые услышал этот эвфемизм в Моссовете в начале перестройки от г-на Гончара, который этот «лимон» для института обещал, но, естественно, не дал. Это не забылось. Потом на сцене застучали костяшки канцелярских счетов. Я подумал, где это, интересно, театр раздобыл с полдюжины этого некогда популярного финансового инструмента.

Мы вот все говорим о репертуарном русском театре и таковыми считаем многие московские театры, а ведь их, репертуарных-то, очень немного, потому что даже очень крупные театры, по сути, являются театрами антрепризы. Разве не таким или, по крайней мере, ненародным стал МХАТ Табакова? В них нет идеи и последовательности в расстановке материала, нет школы, лишь собрание звезд. Ходят смотреть на легенды телевидения и кино. Не забыть и яшинских актеров: Ивана Шибанова (Васильков) — внутренне наполненный рисунок, все кипит под жилетом. Ирину Выборнову (Чебоксарова) — невероятно острый гротеск, на уровне клоунады, Евгения Миллера (Телятев) — пафос прожигания жизни. Сколько дней еще будут стоять эти сцены у меня перед глазами. А совсем молодая Ирина Шейдулина с ее страстью к поглощению денег, это дочь не только того времени, это обнаженная стать сегодняшней красавицы: хочу быть или артисткой, или путаной.

Как все же умен, глубок и универсален Островский! Чехов со своим «Вишневым садом» уже шел за ним. Островский, безусловно, глубже, богаче и самобытнее. А как современен! «Из бюджета выйду!». Иногда кажется, что пьесы Островского в России существуют и живут какими-то циклами, становясь внезапно безумно актуальными, а потом опять уходят в спячку. Надо еще отметить, что, как мне показалось, «Бешеные деньги» — это ранняя пьеса, где Островский еще не накинул на себя ярмо саморедактуры. И это всегда урок писателю — быть ближе к собственной интуиции.

18 февраля, суббота. Ну, уж конечно, никакой дачи, весь день приходится строить под 60-летний юбилей Володи Бондаренко. Правда, и работы в Москве накопилось с избытком. Надо написать письма В.К. Харченко, Н.В. Матрошиловой, заняться дневником, подготовить кое-какие документы. Ставлю письмо в дневник потому, что довольно много говорю здесь о себе.

«Нелегко оказалось мне, дорогая Нелли Васильевна, ответить на Ваше письмо, изжить его из своих внутренних долгов. Долги всегда требуют освобождения, совесть хочет снова войти в своё равновесие, тяжело, когда кто-нибудь тебя переигрывает, особенно на твоей собственной площадке, и предлагает свои правила игры. Относительно правил — вот что я имею в виду. Все мои попытки «скинуть» долг, быстро отписаться не оказались удачными. Я уже Ваше письмо и перепечатал на машинке, и перевел всё потом в компьютерный текст, и подчеркнул наиболее интересные и значительные для меня куски. Мысленно хотел всё взять штурмом, как иногда я делаю даже большие газетные статьи: набраться решимости и, надеясь на свой дар импровизатора, все отчаянно, одним духом, продиктовать. Не получилось, что-то мне мешало это сделать. Компьютер не спаситель при любых обстоятельствах для пишущего человека, недаром я уже где-то писал, что разные задачи требуют и различных инструментов для их выполнения. Есть тексты, которые я могу сделать только на пишущей машинке — нужен замах руки и удар пальцем, а вот теперь приходится скрести бумагу почти артефактом — авторучкой.